В тот главный миг
Шрифт:
Порхов искоса оценил поведение остальных, но те сидели тихо. Приземистый, поймав его взгляд, отвел глаза.
— Чего ржешь, Глист? — сказал он и, обращаясь к начальнику, пояснил: — Он у нас блажной, гра... товарищ начальник. Найдет на него: ржет или морду корчит, а насчет работы справный. Я с ним был на Нижнем Илиме, работает надежно.
— У кого вы были в партии на Илиме? — Порхов стиснул челюсти. Надо было проучить за дурацкий смех длинного, но основательность здоровяка сдерживала его.
— У этого...— морща лоб, вспоминал Лепехин,— так что у Чугунова.
Порхов покопался в памяти. Чугунова он не помнил, хотя на Нижнем Илиме
— Чего там искали-то? — спросил он лениво и вдруг резко повернул голову к длинному.
Тот закрутился на месте и испуганно отвел глаза.
— Рыли,— пробормотал он,— рвали...
— Там по нефти шастали,—спокойно сказал Лепехин.— Все больше по ей.
Порхов посмотрел на него, и снова мужик отвел глаза, но во взгляде его была та же цепкая настороженность и наблюдательность, что и у Жукова.
«Таятся,— поразмыслил Порхов,— из лагеря, но не решаются признаться? Однако вот завхоз говорит, что у них паспорта...»
— А где ты работал? — спросил он у золотоволосого красавца.
Тот выронил куда-то улыбку, бездумно раздвигавшую ему губы, и весь подтянулся:
— В партии первый раз.
— А до этого?
— Был на заводе фрезеровщиком.
— Чего на Север поманило?
— За длинным рублем.— Он широко улыбнулся и как-то доверительно, почти с женской ласковостью взглянул на Порхова: — Жениться надумал, надо деньжат скопить.
— Так,— сказал Порхов, поднимаясь, и они немедленно вскочили, Лепехин чуть медленнее остальных.— Вас,— он кивнул на Лепехина и Аметистова,— беру. Ты,— он взглянул на ссутулившегося длинного,— остаешься.
— Как так, начальник? — заныл длинный.
— Все,— обрезал он,— разговор окончен.
Они вышли один за другим. У выхода Шалашников оглянулся, на лице его было по-собачьи молящее выражение. Порхов головы не повернул.
Хлопнула дверь. Он молча оглядел углы барака, заваленные тюками, вещмешками, связками инструментов. Дела складывались неважно. Люди, которые шли с ним в дальние маршруты, вызывали сомнение. Но выхода не было. Он сам несколько дней назад на совещании в управлении отверг иной план. Ему указывали, что все, что он запланировал с опасностью и впопыхах на один сезон, можно без особенного риска выполнить и в два, и в три сезона. Но он знал, чем убедить.
— Страна выдержала самую жестокую в истории войну,— сказал он,—- выдержала голод сорок шестого года. Теперь мы оправились и налаживаем хозяйство. Золото, которое мы ищем, даст нам валюту, возможность широких закупок и платежей. Месторождения в водоразделе Угадына есть. Мы уже несколько раз нащупывали его отдельные выходы. Мы обязаны найти его и найти скорее. Мы не были на войне, товарищи, но поиск — тоже война. И на этой войне рискуют. Поэтому мы берем на себя трудовое обязательство в этом сезоне открыть золотое месторождение в водоразделе Угадына.
Он сошел с трибуны, и ему хлопали даже противники. Представитель министерства поддержал его, и начальник управления поставил на его маршрутах свою визу.
Порхов решил рисковать в этом сезоне, потому что вычитал где-то о новом открытии вольфрамовой руды на Востоке и что за это Валентин Сергеевич Милютин получил орден.
Никогда бы он не дал этому человеку опередить себя. Кому угодно другому, но не Вальке Милютину. Впрочем, и кому угодно тоже не дал бы.
Но с Валькой была связана особая история в его жизни. Валька был чуть
Вошел завхоз, улыбнулся.
— Выперли Шалашникова?
— Откуда ты таких шаромыг набрал?
— А вы попробуйте других найти. Сезон-то уже начался.
— Знал бы — заключенных попросил.
— На них надежда плохая.
Порхов нахмурился, вышел, из-за стола, накинул куртку и прошел к выходу. Сезон начинался плохо. Это его беспокоило, Люди набраны — с бору по сосенке. Радист — мальчишка. Хороший был у него радист, да погиб прошлым летом: сплавал к якутам, напился там, а потом лодку его расшило на порогах. Тот, хоть и пил, был надежен. А теперь пришлось взять мальчишку. Всего и знает, что в радиоклубе затвердил. Правда, Альбина в случае чего поможет. Но и она уже четыре года не тренировалась — рука не та...
Он шагал по сырому песку улицы, поглядывал на покосившиеся срубы, мрачнел все больше. Война кончилась три года назад. Но в войну средств на геологию отпускали больше. Теперь их в обрез. База в Бабино без ремонта не проживет. У сруба сидел, покуривая, одноногий парень в накинутой на плечи оленьей парке. Он что-то выстругивал из полена, в зубах дымилась трубка.
— Здорово, начальство,— сказал парень.
— Здорово! — Порхов хотел пройти и вдруг узнал Кешку Енютина, который в сороковом, в первый сезон, спас его на витимских порогах.
— Кеха, ты?
— Я, Алексей Никитич.
— Когда прибыл-то?
— Да уж два года как с Иркутского.
— А там что делал?
— В артель было пристроился. Однако тоска заела. На старый стан потянуло.
Они помолчали.
— Ногу-то где отхватили?
— В сорок пятом.
— Нога не самое страшное. Главное, голова без дырок.
— Все равно жизни нет, Алексей Никитич. Баба от меня ушла. На кой ей безногий?
— Не расстраивайся,— сказал Порхов,— другую найдешь! А эту из головы выбрось. Я к тебе вечером зайду, потолкуем.
Покинув помрачневшего парня, он опять длинными шагами двинулся по улице к столовой.
«Выступать надо сегодня и только сегодня,— думал Порхов,— до темноты можно пройти верст десять — и то хлеб».
Дверь в столовой была открыта. Там никого не было, кроме Альбины и Саньки Тягучина — радиста. Накренив рацию, они что-то соединяли внутри ее корпуса. Он подошел:
— Надежда есть, что эта штуковина не подведет?
— Рация нормальная, товарищ начальник,— сказал Санька, поднимая ясноглазое круглое лицо и глядя на Порхова почти с благоговением.— Не подведем.