В тот главный миг
Шрифт:
— Зэки?
— Оно, может, и были, а ноне — при паспортах, Говорят, на Илиме вкалывали летошний сезон.
— Давай их сюда по одному.
Завхоз кивнул и вышел, так и не согнав с лица свою неуместную улыбку.
Порхов стянул с плеч куртку, сел так, чтобы свет из окна падал на вошедшего. Он всегда беседовал с людьми перед выходом в тайгу, прощупывал их. Кроме того, надо было и самому произвести впечатление на рабочих. Он знал, что слава о нем идет по всему краю, но не отказывал себе в небольшом спектакле, во время которого при хорошо сыгранной им роли рабочий выходил от него в уверенности,
Открылась дверь. В нее вошел невысокий человек в кепочке. Он был крепок, лицо с жесткими морщинами на лбу и по углам рта, нос курносый, глаза цепкие.
— Здрасте,— сказал вошедший.— Звали?
— Шалашников? — спросил Порхов, упорно разглядывая стоявшего перед ним канавщика.
— Жуков,— ответил тот на вопрос Порхова, и глаза их встретились.
Взгляд канавщика, затаенно выпытывающий и неломкий, не понравился начальнику. Он еще раз взглянул на кепку и стал расспрашивать рабочего. Выяснилось, что он в сорок шестом году был осужден на три года — унес со стройки инструмент, а после освобождения работал в геологоразведочных партиях и на прииске.
Голос у рабочего был унылый. Вид понурый. Это обнадеживало, Порхов не любил независимых.
— На взрывных работах бывал?
— Приходилось.
— Аммонит от детонита отличишь?
— Конечно.
— Хорошо.— Он опять взглянул в глаза канавщику и встретил тот же самый оценивающе-сторожкий взгляд.— Сядь, поговорим о благах земных. Увезти после сезона можно и тысяч двадцать, и меньше, и больше. Сколько намереваешься?
— Да что ж, начальник,— сказал Жуков, криво усмехаясь,— про тебя слыхали, надеемся: не обидишь.
Что-то встревожило Порхова: не то усмешка, не то тон.. Что-то было в сказанном потаенное. Какое-то непочтение или издевка.
— Кто с тобой в спарке работает?
— Шалашников, малый молодой, неученый, да тянуть будет, как трактор,— торопливо ответил Жуков и покосился на Порхова.
— Ты раньше с ним работал?
— Никак нет,— Жуков помолчал.— Тут вот, в партии у вас, значит, скорешились.
— Ладно,— сказал Порхов.— А остальных кого встречал на работах?
— Никого.— Канавщик надел кепку и опять прямо взглянул на начальника. Где-то в глазах или в губах было что-то вроде усмешки.
Порхов встал.
— Вот что, Жуков. Я вас не набирал. Так вышло. И хочу предупредить: вкалывать у меня в партии надо на все сто. Пить не дам. Картишками там или наркотиками не баловаться. Партия выходит в мае, приходит в октябре. Четыре месяца работы, только работы, понял? Зато возвращается человек с монетой и хорошей славой. Мои канавщики в любую партию устроятся. Условия понятны?
— Понятны! — Жуков встал.
— А теперь иди и позови Шалашникова.
Жуков прошел к двери, поправил перед ней кепочку на голове и, оглянувшись, вышел. У Порхова настроение испортилось. Если бы набирал он сам, этого типа не взял бы нипочем. Очень уж скользкий.
Порхов любил немного припугнуть человека — пусть тот почувствует, с кем имеет дело. Чтобы идти первым, надо было доказать другим, что имеешь
В институте в его группе только один Валька Милютин возбуждал в Порхове тайную зависть. И не только тем, что учеба давалась тому легче, чем остальным, не только тем, что к третьему курсу Валька перечитал всю литературу по геологии на русском и английском языках, какую можно было найти в библиотеках, но и еще не явной, но безусловной независимостью взглядов и суждений. Сначала Порхов попытался спорить с ним. Но о ком бы и о чем бы ни заходила речь: от работ Губкина до философии Соловьева,— он бывал полностью уничтожен язвительной логикой и насмешливой проницательностью своего противника. Вся группа собиралась слушать их диспуты и с удовольствием хохотала, когда Порхов, в очередной раз уличенный в наглом и бесстыдном невежестве, багровый от конфуза и ярости, широким шагом выходил из аудитории.
Если бы не было Вальки Милютина с его насмешливо сощуренными глазами, возможно, желание первенствовать не прорвалось бы в Порхове с такой силой. Теперь же он мобилизовался. Учеба давалась ему нелегко, но в практической геологии толк он понимал. Парнишка, рожденный в Иркутске, не мог не понюхать тайги, не мог миновать летом геологической партии. Он с детства знал многое из того, что его сокурсники должны были усвоить лишь с годами работы. Это давало ему преимущество перед товарищами, и он пользовался этим. Он уже твердо усвоил правила мужского -коллектива и знал теперь, как стать в нем первым.
В институте он записался в секцию бокса и к третьему курсу выиграл первенство города в своем весе. Вот тогда и наступила минута торжества. Он стоял в зале, окруженный парнями из своего института, и, натягивая спортивный костюм, коротко отвечал на вопросы. Внезапно среди тех, кто его окружал, он увидел восторженное лицо Вальки Милютина. С тех пор прошло много лет, и все эти годы Порхов никому и ни в чем старался не уступать.
Вошли рабочие, и он очнулся от воспоминаний. Один был длинный и тощий парнишка в спецовке, другой — могучий приземистый мужик в кепке, третий — светловолосый красавец в телогрейке нараспашку.
— Звали, начальник?
— Садись, ребята,—сказал Порхов и подождал, пока они расселись, двигая табуретками.— Назовись по одному.
— Шалашников! — бабьим дискантом сказал длинный и, странно двинув бровями, взглянул на него.— Валерий Петрович.
— Лепехин,— увесисто сказал мужик и посмотрел из-под широкого лба твердыми желтоватыми глазами.
— Аметистов Георгий,— заулыбался красавец и взмахнул шевелюрой. Золото волос мягко вспорхнуло и мягко же опустилось на голове.
— Где до этого работал? — спросил Порхов, глядя на длинного.
Тот заиграл бровями, заулыбался щербатым ртом:
— А где ни придется.
— Канавщиком был?
— И это умеем.
— В какой экспедиции?
Он спрашивал, а сам на скуле своей чувствовал тяжелый взгляд приземистого и от упорства и тяжести этого взгляда весь закипал. Но именно оттого, что весь уже полон был внутри гнева, особенно старательно допрашивал длинного:
— Где работал на Севере?
— На Нижнем Илиме! — сказал длинный и невесть от чего захохотал, поглядывая на товарищей.