В тихом омуте...
Шрифт:
– Приветик! – бодро сказал Нимотси. – Кофе хочешь?
Я молчала.
– А кайфу? – Он явно издевался, каждую секунду не прощая мне своей ночной сумасшедшей слабости. – Скоро поспеет.
– Что за разгром ты учинил?
– Паршивая у тебя квартира. Такую и бросать не жалко.
– Я не собираюсь ее бросать.
– Ты, видно, ничего не поняла из вчерашнего. Кошмар продолжался. Я села против Нимотси и отпила остывший невкусный кофе из его жестянки.
– Что ты искал?
– Бабки.
– Нашел?
– Сама знаешь,
– Я прячу их в банке.
– Банку я что-то не приметил.
– В сберегательном банке.
– Идиотка! Кто же их там держит в этой гребаной стране?
– Я.
– И много?
– На гроб из красного дерева хватит. Тебя тоже упакую в последний путь, не сомневайся. Благо недолго ждать осталось. – Нимотси стал раздражать меня.
Он с ненавистью посмотрел на меня.
– Придется тебе все снять. Мы уезжаем. Я грохнула жестянку с кофе об пол, никакого эффекта, жалкое подобие ночной, почти трагической, сцены с битьем посуды.
– Ты уезжай, если хочешь, – хоть в Канаду, хоть на острова Зеленого Мыса… Дам тебе отступного – и попутного ветра в горбатую спину.
– Это мило И плевать, что столько лет из одного корыта дерьмо хлебали и в одной кроватке спали, тщедушными тельцами прижавшись. Нехорошо выходит, а? Ты, моралистка!
Бедный мой Нимотси, спасавший меня от тоски по Ивану, лежавший с ботинками на диване в квартире на Автозаводской, отчаянно поцеловавший меня в аэропорту – мне стало нестерпимо стыдно за непроходящее глухое раздражение к нему.
– Я никуда не поеду, – мягко сказала я, – у меня здесь все: жизнь, куча работы, счета за телефон… У меня обязательства перед людьми, которых я люблю. И которые любят меня…
– Что ты говоришь? Которые любят тебя… Сейчас с двух раз угадаю, кто это любит тебя! Какая-нибудь дешевая провинциальная срань с юрким пенисом, альфонсишко, который сосет из тебя бабки на галстуки и любовниц… И играет на тебе, как Ростропович на виолончели.
– Заткнись!
– Что, правда, правдочка и маленькая правда глаза колют?
– Пошел вон из моей квартиры!
– Не на порно ли денюжки ты ее прикупила? Я больше не могла оставаться с ним в одном пространстве – еще пять минут, и мы разругаемся в хлам, я этого не хотела, я действительно была моралисткой, куцей моралисткой.
Я ушла в комнату, начала бесцельно собирать вещи, разбросанные Нимотси.
– Ну что?! – заорал он из кухни. – Ширяться будем?
– Пошел ты! – заорала я в ответ.
– Как знаешь. А то бы на пару отъехали. В прихожей зазвонил телефон.
– Не бери трубку! – страшно закричал Нимотси.
– Не сходи с ума, – холодно ответила я; это Венька, конечно же, ну, слава Богу, теперь-то мы быстро разрешим все проблемы…
На том конце трубки молчали.
– Перезвони, – я дунула, послушала – молчание, – перезвони, тебя не слышно.
Нимотси стоял на пороге
– Кто это? Кто это звонил?
– Конь в пальто! Сорвалось – вот и все. Я быстро набрала Венькин номер – короткие гудки. Нимотси заметался по квартире, многосерийная эпопея продолжилась.
– Это они… Они меня вычислили… Нужно сваливать отсюда… Вот блин, даже одеться не во что! Что у тебя за хахель – из труппы лилипутов, что ли?.. Ну, ты и сука, лишила меня кожного покрова!
– Что ты несешь?!
– Какого ляда нужно было шмотки мои стирать, кто тебя просил? В чем теперь ноги делать?! И рюкзак порвался, вот черт! – Он схватил свою записную книжку, потрепанные карты, огрызок карандаша.
– Да… – я меланхолично наблюдала за ним, – не всех дурных война забрала. Успокойся ты… Я тебе “Паркер” подарю.
– Плевал я на твой “Паркер”. Ты даже не знаешь, что у меня тут… Что у меня тут снято!..
Он все еще носился по квартире со своим богатством, когда зазвонил телефон.
На этот раз это действительно была Венька.
– Эй! Ты жива еще, моя старушка?
– Привет! Тут сорвалось…
– Ничего не сорвалось. – В Венькином голосе сквозило скрытое торжество: так было всегда, когда она складывала заказы к моим ногам, – так такса виляет хвостом, ожидая от хозяина похвалы за пойманную лисицу. – Ничего не сорвалось! Наоборот. Этот респектабельный лох из Горного был в восторге от наших идей… Рожа, правда, вегетарианская, волосики зализанные, как у трактирного полового, но… В общем и целом… Что такое “триллер”, не знает, но, когда я объяснила, – возрадовался и попросил что-то зубодробительное на банковскую тему. У него приятель – банкир, он-то, самоубийца, и выкладывает деньги. Я подписала все бумажки, аванс получим в конце недели. Ты рада?
– Рада, – соврала я. Больше всего меня сейчас беспокоила проблема свалившегося на голову Нимотси. Решить ее одна я была не в силах, безвольное, бесхребетное существо. – Ты приедешь?
– Куда я денусь? Надо же это отметить. Форма одежды номер пять и выпивка за счет заведения. Буду через два часа. Кстати, расскажу тебе одну забавную вещь – ты умрешь! Я ведь хотела лететь самолетом, никогда еще не летела из Питера в Москву самолетом… Так вот, меня завернули. Сказали, что паспорт – не мой, вообще другое лицо, и выгляжу намного старше, – она помолчала, – лет на двадцать шесть. Вот видишь…
– Лучше бы я выглядела на девятнадцать. – Я все еще боялась этой полной идентификации, но уже смирилась с ней.
– Мы подумаем об этом, – весело пообещала Венька. – Так форма одежды номер пять, не забудь.
– Да.
Я повесила трубку.
Нимотси стоял, прислонившись к дверному косяку, и внимательно прислушивался к разговору, скрестив руки на голой груди, – теперь он был в Венькиных джинсах, которые едва доставали ему до середины икры. Но, слава Богу, свой архив он куда-то пристроил.