В тебе моя жизнь...
Шрифт:
— Позвольте мне заверить вас, как я восхищен вами, сударыня, и попросить у вас прощение за эту неприятную ситуацию. Блеск золота совсем затуманил мне разум, но блеск ваших глаз вернул меня из этого забытья, — Раев-Волынский снова прикоснулся губами к ее руке через кожу перчаток, когда помог ей занять место в санях. — Могу ли я нанести вам визит, сударыня?
— Не думаю, что настало время принимать мне визиты, сударь. Со дня ухода моего супруга еще не миновало полугода, — отказала ему Марина, искренне наслаждаясь ничем неприкрытым восхищением в его глазах, и он с сожалением отступил, позволяя саням тронуться с места.
Марина удалялась прочь от конторы, спиной чувствуя на себе взгляд мужчины, и вдруг поймала себя на том, что довольно улыбается, кутая лицо в мех ворота салопа.
По приезде в усадебный дом Марину ждали повседневные дела: домашние хлопоты, игра и прогулка с Элен в парке, засыпанном снегом (слава Богу, осенняя хандра отпустила ее дочь, и истерики сошли на нет постепенно), разбор почты, что пришла на этой неделе, и написание ответных писем. Только одному адресату Марина никогда не писала ответа. Тому, письма от которого приходили в Завидово с завидной регулярностью. Тому, кому принадлежал этот резкий почерк, при виде которого до сих пор ее бросало в дрожь даже теперь, спустя четыре месяца со дня их последней встречи.
Марина не жгла его писем, как обещала тогда. Не смогла. Правда, первое письмо все же бросила в огонь, поборов себя, но в итоге достала его спустя миг, выгребла на ковер кочергой вместе с частью поленьев, прожигая ковер, обжигая себе пальцы о край письма, уже занявшегося. После того дня не сожгла ни одного. Но и читать себе их не позволяла. Знала, что даже простые слова, написанные его рукой, способны ее сердце снова воспрять духом, а Марина себе этого ныне позволить не могла.
Чужой супруг. Эти два слова словно каленым железом жгли ей разум, в памяти всплывали глаза, полные слез, и тихий умоляющий голос. «…Я так люблю его. Я так хочу, чтобы он был рядом, чтобы не оставил меня. Не удерживайте его подле себя. Я уверена, что не имей он с вами встреч, все могло бы измениться… все!...»
Чужой супруг. И это означало, что Марине должно забыть эти серые глаза, эти мягкие светлые волосы, эти сильные, но нежные руки, которые иногда являлись ей во сне, будоража кровь, заставляя просыпаться в какой-то сладкой истоме, тревожащей тело. Как ей забыть, когда он приходит к ней редкими ночами? Как забыть ей, когда ее сердце замирает при виде того, как блеснут в свете церковных свечей в пшеничные пряди волос Раева-Волынского? Ведь с того дня, как они были представлены друг другу в конторе Завидова, отставной полковник, почти каждую утреннюю службу бывал в церкви Завидова.
Нет, это вовсе не было странным — каменный храм села имения Ворониных был единственным крупным на округу в полсотни верст, потому здесь собирались на службу многочисленные прихожане со всей округи. Странным для Марины был блеск его глаз, которым горели его глаза, когда он смотрел на нее во время службы. Это хищное выражение иногда пугало ее, но оно редко проскальзывало в его серо-голубых глазах, обычно они были полны ничем неприкрытого восхищения.
— Ой, Марина Александровна, вы совсем вскружили голову нашему новому соседушке, — шутливо заметила как-то Авдотья Михайловна, когда Марина подвозила ее после службы. Теперь, когда Долли вышла замуж летом и переехала в имение своего супруга на другом краю губернии, она редко выезжала, даже в церковь. — Готова об заклад биться — как только откроете двери своего дома для визитов после праздника [573] , то наш полковник будет тут как тут.
573
имеется в виду Рождество
— Я не ставлю себе цели очаровать кого-либо, Авдотья Михайловна, — ответила ей Марина. — Смею напомнить — я ношу траур.
— Ну-ну, не обижайтесь, — похлопала ее по руке соседка. — Такова уж старость, ум укорачивает. Что в голову приходит, тут же на язык идет. Простите уж, коли обидела. Не имела я дурного намерения.
Может оттого-то на Марину навалилась вдруг под Рождество такая тоска, что хотелось упасть в постель и плакать, непрерывно плакать. А может, от того, что вид Weihnachtsbaum [574] в большой гостиной, украшенной и нарядной зеленой красавицы, вдруг напомнил ей прошлогоднее Рождество, когда она была так счастлива и покойна в кругу своей семьи? Она смеялась и шутила с Леночкой, когда они, сидя у ярко-горящего камина, вырезали бумажные гирлянды под руководством бонны, но сердце ее глодала такая тоска, что хотелось выть, ведь вечером она ложилась в пустую холодную постель, чтобы провести и эту очередную ночь одной. Равно как и следующую ночь, и следующую за ней…
574
Рождественское дерево (нем.)
А быть может, ее тоска усугубилась неожиданным отсутствием Раева-Волынского на утренних службах в церкви? Марина и заметить не успела, как привыкла к его присутствию в своей повседневной жизни, потому-то и заметила это сразу же. Вот уже две недели его не было в храме Завидово. Всезнающая обо всем, что творилось в уезде, Авдотья Михайловна поведала Марине, что ее сосед уехал в Петербург. Видимо, заскучал в запорошенной снегом деревне. Да и что тут делать-то? Никаких развлечений, никаких собраний. Ранее в Завидово были балы, а ныне это большое имение в трауре, вот и разъехались почти все соседи Марины. Кто в Нижний Новгород, кто в Москву, кто в Петербург. Никто не желал оставаться в деревне в эту пору. Вот и Лиза, к которой написала в отчаянье Марина, приглашая к себе на праздники, отказалась приехать, ссылаясь на нездоровье. Какое нездоровье? Разве Марина не знала свою сестру слишком хорошо, чтобы не прочитать сквозь строки, что та слишком ждет открытия сезона, чтобы провести эти дни в деревне?
Марина вдруг поймала себя на мысли, что до дрожи в кончиках пальцев желает пойти к себе, достать из-под кровати ту большую бумажную коробку и вскрыть те непрочитанные письма, пробежаться глазами по строчкам. Но стоит ли ради того, чтобы разогнать эту временную предпраздничную тоску перед этим семейным праздником снова терзать свое сердце? Но руки сами уже отгибали края покрывала постели, вытягивали из темноты большую коробку.
Внезапно Марина замерла, услышав, как у подъезда раздалось ржание лошадей да чьи-то выкрики. Кто-то приехал.
Марина быстро запихнула коробку обратно под кровать и только успела подняться с колен, как в дверь ее половины постучали, и Игнат из-за двери сообщил ей, что к ней прибыл князь Загорский Матвей Сергеевич. Едва сдерживая свое волнение, что охватило ее при этом имени, Марина поспешила пройти в большую гостиную, где в кресле расположился старый князь, а вокруг него суетилась Леночка, устраивая под его ногами небольшую скамеечку.
— Merci bien, ma chere [575] , — улыбнулся ей старик, тронутый до глубины до души подобной заботой, и погладил ее по локонам. Леночка тихо прошептала застенчиво: «Je vous prie [576] » и по знаку бонны ушла в детскую, позволяя взрослым поговорить наедине.
575
Спасибо, моя милая (фр.)
576
Здесь: пожалуйста, не за что (фр.)