В тебе моя жизнь...
Шрифт:
Скоро Марина, впрочем, привыкла гасить эти вспышки гнева и ревности чуть ли не на корню. Анатоль обожал, когда она ластилась к нему, словно кошка, шепча на ухо ласковые слова, нежно касаясь губами его уха. В эти моменты он был словно воск в ее руках, забывая обо всем на свете. Марина могла бы пользоваться этим приемом и в других моментах их совместной жизни, но ей казалось это не совсем справедливым по отношению к нему — эти нежные слова, лишенные всякого смысла для нее, ведь они не были наполнены тем самым чувством, что женщина должна испытывать к мужчине, произнося подобное.
При этом никогда в ее речах не проскальзывали три коротких слова, никогда она не говорила их Анатолю,
Она не любила своего супруга. Грустно признавать это, но это так и есть. В ней не было к нему того ослепляющего, безумного чувства безграничной любви, что Марина когда-то испытывала к Загорскому. Скорее, чувство ее к супругу было основано на благодарности к нему за все, что он сделал и продолжает делать для нее и дочери, а также на некоей привязанности, которую испытывают к человеку, который постоянно присутствует рядом, с которым были прожиты многие недели.
В том, что эта привязанность существует, она убедилась еще в 1837 году, когда Анатоль уехал в сентябре в Севастополь, а затем в Кавказский край, сопровождая в поездке Его Императорское Величество с женой и наследником. Тогда Марина чуть с ума не сошла от беспокойства. Ей казалось, что она непременно потеряет его, как некогда потеряла Сергея. Кавказ для нее стал символом смерти, горькой утраты. Только успокоительные капли и спасали Марину в ту долгую поездку ее супруга. Но ночью, когда их действие заканчивалось, к Марине приходили кошмары, в которых она видела, как Анатоль попадает в засаду горцев и погибает у нее глазах. Когда же она подбегала к нему, чтобы попытаться остановить кровь, текущую из его раны, и переворачивала к себе лицом, то узнавала в человеке, лежащем у нее на коленях не супруга, а Сергея. И это понимание отражалось такой болью даже во сне, что она просыпалась с криком, будя спавших в гардеробной домашних девок. Она неистово молилась перед образами за сохранность в пути своего супруга, и лишь возвращение Анатоля смогло вернуть ей душевное равновесие.
В следующий раз смерть чуть не вошла в жизнь Марины в декабре того же года, когда поутру в Завидово прискакал гонец со страшной вестью о пожаре в Зимнем дворце. В тот вечер у Анатоля было дежурство, и он вместе с остальными кинулся на борьбу с огнем и на спасение царского имущества. В тот день все, находившиеся в момент пожара во дворце, проявили такое усердие, что сам Император увещевал их в некоторых особо опасных случаях спасать себя самое, а не картины и мебель.
Гонец сообщил Марине, что ее супруг пострадал при пожаре, лежит сейчас в спальне городского особняка, что к нему вызвали лейб-медика. Насмерть перепуганная женщина, споро заложив сани (возок был слишком уж грузен и ехал медленно), поручив ребенка заботам Агнешки, помчалась в Петербург, молясь про себя всем святым, кого только могла вспомнить в эту минуту, чтобы помогли ей и не оставили ее вдовой. Ей почему-то казалось сейчас это самым страшным — остаться одной, совершенно одной.
Марина влетела в городской дом, словно пушечное ядро, перепугав дворню своим неожиданным появлением, быстро вбежала в спальню Анатоля, где он лежал в постели, и, убедившись, что он жив и почти невредим (лишь небольшие ожоги да простуда), кинулась к нему на грудь, безудержно рыдая. Анатоль лишь улыбался и гладил ее по волосам, успокаивая. Ему было по душе ее беспокойство о нем, эти слезы. Значит, небезразличен он ей, вовсе нет. Кто знает, во что ее чувства к нему смогут перерасти в дальнейшем?
Именно пожар
Супруги наконец-то пришли к компромиссу по поводу того, где им следует все-таки жить постоянно — в деревне или в столице. Весь сезон, от начала и до конца, Марина с дочерью проводила в столице, полностью погружаясь в светскую жизнь — балы, маскарады, салонные рауты, званые ужины, иногда даже несколько за вечер. И визиты, визиты, многочисленные визиты. Без них было бы немыслимо представить жизнь Марины в Петербурге.
Но затем после бурных Масленичных гуляний наступал Великий Пост, и Марина уезжала обратно в деревню, где ее по мере выпрошенных отпусков навещал Анатоль. Там она проводила почти все лето, возвращаясь в столицу лишь в июне-июле, когда объявлялись гвардейские маневры, и по этому поводу давались балы. После же бала в честь дня рождения императрицы Александры Федоровны Марина покидала светскую жизнь на долгое время — до самого начала сезона после окончания Филиппова поста.
По мнению Анатоля деревенская жизнь была скучна, Марине же она была по душе гораздо больше, чем тот светский водоворот, в который она попадала в столице. Ей нравилось, что тут заметнее происходит смена природных сезонов, нравились эти бескрайные просторы, эта сельская тишина, изредка прерываемая редкими звуками.
Лишь несколько раз Марина покидала имение за время, что она проводила в Завидово, уезжая за пределы губернии. Она навещала свою подругу и своего крестника Митеньку, долгожданного наследника в семье Арсеньевых, появившегося на свет в апреле 1838 года.
— Он такой красивый, — шептала ей счастливая Юленька в тот самый первый приезд Марины к ней, сразу же после рождения ребенка. — Он вырастет высоким и широкоплечим и разобьет еще немало женских сердец.
— И тебе не жаль этих несчастных, моя милая? — с улыбкой спрашивала ее Марина. Юленька в ответ качала головой, задорно смеясь.
— Ну не его же вина, что он так хорош собой! В народе говорят, что красивый ребенок всегда плод счастливой любви, — уже проговорив эти слова, Юленька сообразила, что ляпнула совсем не то, что следовало, и виновато посмотрела на подругу.
— Прости меня, ради Бога, дорогая. Я после родов, словно в какой-то эйфории — сама не понимаю, что делаю и говорю.
Марина протянула руку и погладила ладонь Юленьки поверх одеяльца, в которое был завернут ребенок.
— Нет, не извиняйся, я поняла, что ты хотела сказать, — ответила она на реплику подруги. Они немного помолчали, глядя на младенца в руках Юленьки, а потом Жюли решилась спросить:
— Ты жалела когда-нибудь, что у тебя нет дитя Загорского? Что Элен — дочь Анатоля?
Марина резко вздрогнула и невольно отшатнулась от подруги, отвела в сторону глаза, пытаясь скрыть промелькнувшие в них боль и стыд за свой обман.
— Я никогда не жалела о рождении Леночки, — глухо сказала она правду. — Ни одного дня не наступало, чтобы я сожалела об этом.
— Ты еще вспоминаешь о нем? — запинаясь, спросила Юленька, уловив в голосе подруги муку и какую-то странную тоску.
— Иногда, — согласилась Марина. — Иногда наступают дни, когда он приходит ко мне во сне. Я не вижу его лица, оно словно размыто. Зорчиха не обманула — я забыла его. Но ту страсть, что когда-то соединяла нас, сладость его поцелуя, его нежность мне, видно, позабыть не суждено.