В те времена

Кимельфельд Дмитрий Исаакович

Хоккей

Ю.Визбору

Когда мы пили с милою коньяк, Мне позвонили вдруг из Гетеборга. Я трубку снял и говорю: «Здесь Борман!», А он кричит в ответ: «А там Третьяк!». Он говорит: «Ты дожил до седин, Теперь для космонавтов пишешь песни… А тут такие судьи, что хоть тресни — Одно жулье. Приедь к нам, посуди!». Вот это для мужчин! Я сразу принял вызов И на аэродром помчался прямиком. А милой я сказал: «Ты включишь телевизор, — А там, среди реклам и зарубежных дам, Проносится по льдам Твой Визбор со свистком!» С тех пор я много раз хоккей судил В своей стране и в отдаленных странах, Но вспоминал навязчиво и странно Ту милую, с которой вместе пил. Теперь коньяк другой мужчина пьет — Он не поэт, он не актер, не Визбор, Но смотрит с моей милой телевизор, А я свисток засовываю в рот… Я знаю, жизнь его закончится

печально — Когда-нибудь его ошпарят кипятком: Ведь у нее в груди любовь кипит, как чайник, — Там явно нужен я (3 р.), я со своим свистком!

Монолог у старинного полотна

Хранит музейный холодок старинные полотна. И кто на них изображен — нам не понять уже… Они уходят в забытье попарно и поротно, Тем самым как бы завершив амурный свой сюжет. Ну что ж, давай махнем рукой вослед им, уходящим: Ведь рамы для сердечных дел не лучшая оправа… Сладка любовь, сладка любовь, сладка любовь, и слаще Пока что не придумана забава. Дробь барабанная гремит и слух юнцов чарует. Хрустящий клевер жеребцы жуют, кося белком. Любуясь выправкой улан и золоченой сбруей, Гурьбой красавицы бегут за удалым полком. Летит воздушный поцелуй, призывный и манящий… И все забыть готовы вы: что подвиги, что слава! Сладка любовь, сладка любовь, сладка любовь, и слаще Пока что не придумана забава. Но что-то этот грустный ход сулит нам и тревожит. И мы навытяжку стоим, не в силах объяснить, Какую мысль хотел внушить нам спившийся художник, Меж тем и этим протянув невидимую нить? А он смеется нам в лицо и щурит глаз пропащий: «Ну что вы, други, ну и ну, все просто, ей-же право: Сладка любовь, сладка любовь, сладка любовь, и слаще Пока что не придумана забава!» Ну что им, братцы, до того, что сторож ключ железный Сейчас за вами повернет, и вы уйдете? Что ж, — Они к избранницам своим прильнут, навек исчезнув. Сюжет, как видите, не нов. А где новей возьмешь? Не все ль равно, когда поймешь: все в мире преходяще. И лучше этих дерзких дней не сыщется отрава… Сладка любовь, сладка любовь, сладка любовь, и слаще Пока что не придумана забава…

1981 г.

Погоня

Сверчков безумный хор стихал И звезды вспыхивали ярко, Когда тебя я настигал, Моя беглянка. Лился свинец со стен крутых, Цари венцы срывали в горе, И кожей чувствовала ты Мою погоню. Металл тупился о металл, Стрела щетинилась на сломе… Соперник мой грома метал В бессильной злобе. Вожди пятнадцати держав Гнались за мною, шеи быча. Но крепко я в руках держал Свою добычу. В небытие шли сентябри И исхудавшие апрели… О, сколько простынь с той поры С тобой согрели! Какую б муку Бог ни дал Мне испытать в последний день свой, — Я не раскаюсь никогда В ночном злодействе!

1980 г.

От великого к смешному

Ты, бывало, меня кликала Из своих краев вишневых От смешного до великого, От великого к смешному. И твоих причуд сподвижники С золотыми поясами, — Хлопотали чернокнижники Над своими чудесами. Зимы грустные, как рекруты, Шли к поклону поясному… Слова молвить было некому, — И никто не молвил слова! Бог толкался между зимами И косил зрачком кровавым… Только ты, моя любимая, Колдовала, колдовала! Привораживала, кликала… И хотел, хотел припасть я То к смешному, то к великому Белоснежному запястью. И моим губам доверчиво Ты дорогу открывала К двум божественно очерченным И таинственным овалам. Стыла ночь в изнеможении, Словно души отпевала… И в двойном твоем движении Колдовство торжествовало. Кожа пахла земляникою, И мы мчались в пляске новой От смешного до великого, От великого к смешному!

1978 г.

Снег в Москве

По Москве проходит снег Неуверенной походкой. Замолкает Ряд Охотный: По Москве проходит снег. Хлопьев лёгкая молва Изумляет лики зданий, И спасает от признаний Хлопьев лёгкая молва. Словно белый-белый стих, Снег врывается в молчанье. Он других снегов начало, — Словно белый-белый стих. Только б не поверить мне, Что твои глаза — чужие В

то, что мы напрасно жили Только б не поверить мне. С незапамятных времён Льётся молоко из кринки. И горят во мне искринки С незапамятных времён. По Москве проходит снег, Прячась в памятников складки. До чего же всё же славно: По Москве проходит снег!

1976 г.

Зима

Снег целомудрен, как святоша. Он к вознесению готов, Вселяя набожность в истошных Бездомных утренних котов. Коты глядят подобострастно, Как мчат авоськи в магазин, И, жёлтый глаз воткнув в пространство, Клянут несправедливость зим. Зима вытягивает шею И тщится заглянуть вперёд, Где ей за власти превышенье Апрель готовит эшафот. Забыв про стыд и осторожность, Заставив сбросить пояса, Январь метели, как наложниц, Пустил по городу плясать. Я в этой белой вакханалье, Холодный день прижав к виску, Как в ученическом пенале, Храню домашнюю тоску. Пока ж зима державный скипетр В январскую вложила длань. И наши души, словно скифы, Своим волхвам приносят дань.

1980 г.

Настанет день…

Настанет день — мы соберёмся вместе. Не в позабытых снах, а наяву! И наши не расседланные песни Войдут в тугую память, как в траву. Настанет день — и мы поднимем с полки, Как амфоры с глубин морского дна, Альбомы, где сверкая, как осколки, Любимых наших дремлют имена. Настанет день, морозный или пыльный, Исчезнет расстояния изъян. И мы поймём, что всё, что с нами было, Зовётся просто-напросто — друзья. Настанет день… Когда же он настанет?! И лиц созвездья вынырнут из тьмы… Нас соберёт далёкий полустанок, Где будут только память, юность, мы…

«Полоска заката светла…»

* * *

Полоска заката светла, Но крылья ветров тяжелеют: В железные клювы ветра Вложили зимы ожерелье. Не в силах подняться они, Лишь снег исторгают из легких, Лишившись в январские дни Призванья ветров перелетных… В ветвях одичалых берез Заполнены птичьи пробелы. Как прочерки санных борозд, Пусты они и оголтелы. Их песен унылый напев Вонзается в землю, как посох, И тает в морозной крупе: Не голос, а так — отголосок…

Стынь

Небо светло-голубое. Стынь. Апрельская пора. Мы стоим вдвоём с тобою Между «завтра» и «вчера», Позабыв названья суток… Ветер в улицах шуршит. Этот странный промежуток Ладно скроен, крепко сшит. Но какой мудрец господний, Переврав простой мотив, Взял назвал его — «сегодня», Звуки зябкие сплотив? Вот «вчера» — другое дело! В нём — и пылкость, и металл! Сразу чувствуется — демон Над согласными витал! Сразу чувствуется точность, Вдохновенье, а затем — Окрылённость, полуночность, Исступлённость лёгких тел. Или взять, к примеру, «завтра»: Звук стремителен и чист. По всему видать, что автор Был изрядный оптимист. Выдал — будто выпил залпом! Запечатал, как смолой. Говоришь себе: «до завтра!» — И «сегодня» — с плеч долой! …И ни тени вероломства Не срывается с чела После нашего знакомства Между «завтра» и «вчера»…

1980 г.

Марина Мнишек

За белой стеной монастырских черешен Плыл месяц, на ниточке тонкой подвешен. Серебряный шарик на тоненькой нитке Качался в ночи у скрипящей калитки. Шляхетные губы сжимая, корила В саду Самозванца гордячка Марина. А он её гладил зрачком исступлённо… И в воздухе пахло Москвою спалённой. И в воздухе пахло великою смутой, Ромашкой, травою и дикою рутой. Он грудь целовал ей, шелка разгребая. Жгла губы ему её кровь голубая. «Корону! Корону!» — молила Марина. И каплями крови горела малина. …Полки собирались у польской границы, Когда открывала Марина ресницы. И слуги несли ему в кружке рассолу, Сочувственно глядя: Наследник престола!» Он тихо скулил: «Эх, водчонки хотя бы…» …А там, на Руси, уже плакали бабы…