В стремлении – жить!

Полишко Анатолий

Ванька с Петькой стояли, ошарашенные этой новостью. В это время подошли Федька Кныш и Стёпка Полухин, которые, узнав, в чём дело, предложили комсоргу:

– А давай, Михаил, устроим этим врагам позорную казнь.

На что Селезнёв, махнув рукой, ответил:

– Да забирайте портреты и делайте с ними, что хотите. Но только уничтожьте, чтобы и следа не осталось.

При слове «уничтожить» Кныш злорадно улыбнулся:

– Будь спок, секретарь, это мы с удовольствием!

Забрав портреты, мальчишки двинулись на край села, попутно собирая орудия «возмездия». Федька был мастак придумывать различные каверзные и показательные

экзекуции хоть для провинившихся (по его мнению) мальчишек, хоть для «заслуживающих» наказания животных или птиц, а хоть для таких вот неожиданно подвернувшихся портретов «врагов народа».

Примерно через полчаса для публичной «казни» портретов было всё готово.

Сначала в расставленные под кустарником портреты полетели тухлые яйца.

Одно точно брошенное яйцо попало маршалу Блюхеру прямо в глаз и потекло жёлто-серой массой, как будто полководец заплакал от бессилия перед таким издевательством. По крайней мере, так показалось Ване. Ему как-то стало не по себе, но всё-таки он продолжал швырять теперь уже гнилыми яблоками, как и все остальные парни. Потом они по очереди стреляли из рогатки, превращая в месиво толстые листы бумаги, на которых были напечатаны портреты. Дело закончилось «штыковой» атакой и рубкой палками остатков «врагов народа».

Через несколько дней после этого Ваня, войдя в хату, увидел тётю Марию, как-то странно и отрешённо смотрящую на лист бумаги, лежащий на столе.

– Ванечка, твоего брата Федю арестовали. Олена пишет, что предъявляют обвинения во вредительстве на электростанции.

Это было для подростка как гром среди ясного неба. Хотя после того, как брат уехал учиться в Киев, а Ваня больше жил у тёти Марии, они виделись нечасто, но Федя был примером для Ваньки: закончил институт и уже работал главным инженером на электростанции.

– Как же так, тётя? – спросил тихо Ваня. – Этого же не может быть, Федя – вредитель, а?

– Не знаю, мальчик мой, не ведаю, – только и смогла промолвить Мария, – прошу тебя, Ванюша, не говори пока об этом никому, может быть, как-то всё образуется.

Действительно, месяца через полтора пришло письмо от матери, что Фёдора выпустили и восстановили на работе. Это было счастье для всей семьи Полуэктив. Ванька просто возликовал, узнав об этом:

– Разобрались, я ведь знал, что Федя никак не может быть вредителем и тем более врагом!

Но это же заставило подростка задуматься над всем, что творилось вокруг и сообщалось по радио. В мальчишескую голову закрался червячок сомнений, которого он ранее не ощущал, когда участвовал в «казни» портретов военачальников.

7

1941 год. Войну Иван Полуэктив встретил в Харьковской области, когда уже должен был учиться на последнем курсе сельскохозяйственного техникума. Всех учащихся техникума отправили на рытьё противотанковых рвов. Фронт стремительно приближался, и большая часть работавшего и учащегося населения привлекалась на постройку оборонительных рубежей.

Уже здесь, пока ещё в тылу, война давала о себе знать налётами немецких самолётов, обстрелами и ужасом, ранениями и гибелью мирных людей.

Вначале Ванька не мог смотреть в сторону убитых или раненых: его мутило при виде окровавленных бинтов и повязок. Однажды, после очередного налёта двух фашистских самолётов, он сначала услышал рядом крик, а потом увидел расплывающиеся красные круги на платье уткнувшейся

лицом в землю знакомой по техникуму девушки. Он, не медля, подскочил к ней, перевернул на спину, готовясь как-то помочь, но, увидев её отрешённые и безразлично глядящие глаза, понял, что ей уже ничем помочь нельзя. Ванька сел рядом, комок жалости и беспомощности подкатывал к горлу и давил на глаза, но он взял в себя в руки, подозвал какого-то незнакомого парня, вдвоём они унесли девушку на место, где укладывали ещё нескольких погибших.

На следующий день по траншее ходили двое военных, делавшие опрос парней, которые по виду подходили для призыва в армию.

– Хлопец, пошли-ка с нами, – сказал один из них Ване, – ты вполне справный мужик для службы. Хотя Ивану должно было исполниться восемнадцать только через четыре месяца, он не стал ничего объяснять, а лишь молча двинулся вслед за офицером. Когда собралось человек двадцать подходящих по возрасту парней, подошёл грузовик, их посадили и повезли в обратную сторону от фронта.

Так Иван Полуэктив неожиданно попал в армию. Когда на пункте формирования всё-таки выяснилось, что ему нет ещё восемнадцати лет, старший офицер определил Ивана в группу, отправлявшуюся ещё дальше в тыл, в учебное подразделение.

8

В учебной роте, обосновавшейся в помещении пустующей школы, за короткий срок пытались научить мобилизованных владению оружием, приёмам маскировки и рытья окопов, конечно же, знанию основных уставных законов и положений, а также ещё многим другим самым необходимым воинским навыкам. Большей частью младшие командиры представляли сержантский состав, уже успевший поучаствовать в боевых действиях за эти 3–4 месяца войны. В этом плане новобранцам повезло: когда рота расходилась по взводам и далее по отделениям, командиры отделений уделяли больше внимания практическим вопросам ведения боя: стрельбе, штыковому бою, уходу за оружием, некоторым подмеченным особенностям поведения немецких солдат.

В составе взвода шло обучение взаимодействию между отделениями, нехитрым знакам передачи информации соседям, совершение марш-бросков с полной выкладкой.

Командир взвода младший лейтенант Зотов, гоняя будущих бойцов до седьмого пота, постоянно повторял: «Что говорил Суворов? Забыли? Напоминаю для нерадивых: если руки и ноги гудят, значит, жопа останется цела». При этом он восторженно ухмылялся, находя очень замечательным свой перевод знаменитых суворовских слов о том, что «тяжело в ученье, легко в бою».

Больше всего Ивану Полуэктиву доставляло удовольствие стрелять по мишеням, это бы он делал и значительно чаще и дольше, но существовало ограничение на расход патронов, приходилось много тренироваться вхолостую, отрабатывая прицеливание, дыхание и правильное нажатие спускового крючка.

Трёхлинейка, то есть винтовка Мосина образца 1893 года, которую выдали после присяги Ивану, была в принципе неплохим оружием, особенно для стрельбы на дальние расстояния. Уже к концу второго месяца обучения он показывал отличные результаты в точности и быстроте стрельбы. Это было отмечено командиром взвода. И когда дело дошло до штатного укомплектования взвода оружием и боеприпасами, взводный определил Полуэктива в бронебойное отделение помощником наводчика или, как чаще говорили, вторым номером к младшему сержанту Кривошеину. Кривошеин встретил Ивана не очень дружелюбно: