В Стране странностей
Шрифт:
В Голландии с ее часто хмурящимся небом всегда любили яркие краски и широкие окна, открывающие доступ свету. Главный же универмаг Роттердама построен вовсе без окон. В нем есть лишь нечто вроде амбразур, как будто строители больше всего заботились о том, чтобы продавцы могли отстреливаться из луков и пищалей в случае нападения воинов герцога Альбы…
В городе работает много индустриальных предприятий. Здесь самый крупный в Европе маргариновый завод. Роттердамские верфи спускают на воду сотни кораблей. Несколько предприятий-гигантов перерабатывают нефть. Роттердам не только город «большого
В самом центре Роттердама стоит толстенький господин, которого англичане называют «мистером Джоном», а французы — «мосье Жаком». Он снял шляпу и держит ее за спиной. Брюшко выпячено немного вперед, полная, несколько лукавая физиономия выражает упрямство. Скульптор попытался воссоздать облик типичного роттердамца, как видно, человека себе на уме, преуспевающего в делах.
Другой монумент изображает рабочих. Один, по-видимому, докер, другой — строитель. Они уходят из дому, и ребенок прощается с отцом. Надпись на монументе напоминает прохожим: в борьбе люди становятся сильнее, ваше благополучие покоится на костях тех, кто уже не встанет, не забывайте о них, чтите их память.
«Мистер Джон», возможно, по-своему типичный роттердамец. Но боролись с оккупантами и поднимали город из руин вот такие, как эти двое рабочих.
Русское кладбище
Был вечер. Автобус бежал вдоль побережья. Неожиданно над темными дюнами в закатном красном небе возник высокий черный крест.
— Там была запретная зона, — сказали нам. — Фашисты привозили туда людей на расстрел. В том месте, где крест, погибла Иоханна Схафт. Бойцы Сопротивления знали ее как просто Ханни, рыжеволосую девушку. Это была настоящая героиня.
Кресты, кресты… Иногда одинокие, иногда целые шеренги где-нибудь на придорожном кладбище, возле которого — колокол на перекладине. Памятные доски: «Здесь погибли…», «Здесь расстреляны…» Одинаковые даты: 1940–1945. Годы оккупации и борьбы.
У набережной Роттердама — странное сооружение: что-то вроде огромной носовой части корабля с отверстиями якорных клюзов, похожими на два глаза. У его подножия, связавшись веревкой, застыли в нечеловеческом напряжении моряки; один вцепился в штурвал. Знакомая дата: «1940–1945». И надпись: «Они держали курс».
Они держали курс на освобождение своей родины от фашизма, эти славные ребята, эти «морские черти», в штормовые ночи на крохотных суденышках пробивавшиеся к занятому врагом берегу.
И не только голландские борцы Сопротивления гибли за правое дело.
Незадолго перед тем как покинуть Голландию, мы поехали в Амерсфорт. Этот небольшой город, стоящий поодаль от моря, не значится в числе мест, которые обычно посещают гости страны.
Все было как везде в Голландии: отличная дорога, ухоженные поля, миленькие домики. И кладбище возле города сначала показалось нам похожим на многие другие: солидная ограда, песок на дорожках.
Отличие было в том, что всем, кто лежит здесь, возданы равные
Здесь лежат наши. Это Русское кладбище. Одни погибли в лагерях. Других откопали в братских могилах борцов, павших в боях с оккупантами, и после войны привезли сюда, в Амерсфорт, чтобы все были вместе.
Имена написаны по-русски, но некоторые звучат странно. Может быть, их переводили с немецкого из списков лагерей уничтожения или узнавали по рассказам голландцев, сражавшихся в Сопротивлении. Читаем: Смирнов Николай, Шевченко Яков, Алайбек Аксафон, Бирюк Павел, Ипешилов Кушмар, Мицкоян…
Как и на всех кладбищах Европы — могилы неопознанных: «Неизвестный советский воин», «Неизвестная советская гражданка».
У надгробия Георгия Комкова совсем свежие, сегодняшние цветы. Удивительные голландские цветы, яркие и непахучие. Кто-то уже побывал здесь рано утром, тот, кому дорог лежащий в голландской земле русский солдат.
На кладбище тихо, лишь поют птицы да шелестит листва. Родные белые березки встали в почетный караул у памятника. «Слава героям», — написано по-голландски на стене кладбища.
Сегодня пусто. Людно бывает здесь лишь 4 мая, когда Голландия чтит погибших за ее свободу.
Дряхлый старичок в темном котелке, шаркая ногами, идет мимо с букетом. Вот уже двадцать лет ходит он сюда к жене. Иногда заходит по дороге к русским: жена лежит неподалеку.
Нет, он не знает, кто кладет цветы у той могилы. Но это не первый раз, там часто цветы. Сюда приезжали русские туристы, и одна женщина вдруг как закричит! Представьте, она увидела на надгробии имя брата. Но это не та могила, где теперь лежат цветы. Старик ничего не знает о том, кто их приносит. Наверное, какой-нибудь голландец или голландка.
В небольшой конторке у Эверта Арта Янссена — ящики с картотекой. Господин Янссен в черном костюме с черным галстуком. Он смотритель кладбища.
Кладбище большое. Тут не только иностранцы, но и свои, голландские парни — ведь рядом был гитлеровский пересыльный концлагерь Амерсфорт.
Он не столь велик и страшен, как Освенцим, или Дахау, или Маутхаузен. Вон вышка, тысячекратно проклятая лагерная вышка, и колючая проволока, и следы рва, и каменные стены бараков, на которых еще проглядывает написанное по-голландски слово «голод». Но вблизи все это осмотреть нельзя: там теперь воинская часть.
— Церковь, — показывает Янссен темную кирпичную колоколенку, поднимающую острый шпиль над деревьями. — Оттуда, сверху, мы видели все.
Янссен был в голландском Сопротивлении. Он и его друг, здешний лесник, иногда забирали из лагеря полуживых вместо мертвых и переправляли к своим.
Длинный, похожий на русло канала глубокий ров. Он зарос кустарником, молодые деревца укоренились на его склонах. Ров вырыли обреченные на смерть. Здесь их расстреливали.
В самом конце на дне рва — памятник. Там, где стоит теперь голландец в деревянных кломпен, со стиснутыми кулаками, в куртке, распахнутой на голой груди, в последние дни войны были последними расстреляны пятьдесят три узника.