В стране полумесяца (пер. Доброва)

Гамсун Кнут

На вод длается все оживленне. Сотни лодокъ снуютъ взадъ-впередъ и мшаютъ намъ двигаться. Матросы одты въ длинныя одежды, нкоторые въ кровавокрасныхъ фескахъ, другіе въ тюрбанахъ — у всхъ бронзовыя лица и орлиные носы. Эти люди гармонируютъ съ восточными баркасами. Ничего не можетъ быть оригинальне: форма корпусовъ и снасти, мшкообразныя одянія людей — все это, удивительно, какъ по ту сторону настоящаго! Это вновь возбуждаетъ наше тупое европейское воображеніе! Наконецъ, свистя и безпрестанно давая сигналы, мы добираемся до берега. Никогда и нигд ничего похожаго на ту человческую кашу, которая насъ сейчасъ окружаетъ, я не видлъ! Вс наперебой хотятъ намъ помочь, услужить, повести насъ въ гостиницу, а большая часть нищенствуетъ. Мы замтили много служащихъ изъ гостиницы съ золотыми буквами на шапкахъ. Выбираемъ одного изъ нихъ и поручаемъ себя его заботамъ. Положимъ, что также мы могли бы выбрать и другого; дло въ томъ, что вс гостиницы здсь въ рукахъ одного синдиката, и мы во всякомъ случа попали бы въ одну изъ его гостинницъ. Нашъ человкъ очень ловокъ и понимаетъ свое дло; когда сторожъ — старый турокъ въ тюрбан и длинной одежд — не захотлъ пропустить нашъ багажъ съ парохода, говоря, что онъ можетъ принадлежатъ и другимъ, то нашъ человкъ изъ гостиницы протягиваетъ просто-на-просто монету турку и послдній вдругъ длается обходительнымъ. И такъ въ продолженіи всей дороги не перестаемъ давать взятки. Мы должны пройти черезъ таможенную ршетку. Страшная давка, обшариваютъ сундуки и чемоданы. Такъ какъ я съ дамой, то насъ любезно пропускаютъ впередъ, но нашъ багажъ остается за ршеткой. Намъ предлагаютъ ссть — садимся и ждемъ. Наконецъ, приходитъ служащій изъ гостиницы съ нашимъ багажемъ. Его очень много; часть его тяжела и громоздка, между прочимъ нсколько ковровъ изъ Персіи.

Но служащій знакомъ со всми таможенными чиновниками, онъ даетъ имъ взятку черезъ прилавокъ не крупными монетами, но за то каждому даетъ какую-то мелочь. Дло идетъ гладко и быстро. У насъ не открыли ни одного сундука, ни одного пакета. Въ карет нашъ человкъ объясняетъ намъ весь механизмъ. Онъ предпочитаетъ этотъ способъ прохожденія черезъ таможню настоящему, который отнимаетъ массу времени и сопряженъ съ неудобствами. Онъ просто спрашиваетъ служащихъ на таможн: «Я вамъ уже далъ что нибудь?» Если отвтъ гласитъ: «Нтъ», то онъ говоритъ: «Тогда пожалуйста! И какъ это я васъ забылъ!» И платитъ.

демъ въ гостиницу.

Кофейня и мечеть

Такъ рано, что еще темно; но уличныя собаки насъ разбудили и мы не можемъ больше спать. Мы высовываемся изъ открытыхъ оконъ, смотримъ и ждемъ. Въ город уже началась трудовая жизнь; нищіе, которые лежали на скамейкахъ вдоль парка, начинаютъ шевелиться, потягиваются и встаютъ. Водоносы и торговцы овощами работаютъ во всю, кофейни открываютъ свои двери. По мр того, какъ свтаетъ, становятся видны пальмовыя и кипарисовыя рощи, блый свтъ надъ холмомъ Пера длается вдругъ совершенно блестящимъ — солнце сразу появляется надъ городскими минаретами и надъ Золотымъ Рогомъ! Необычайная радость пронизываетъ насъ насквозь! Все, что спало и дремало ночью, все сразу просыпается. Оставаться доле дома — невозможно! Гостиница велика и устроена на европейскій ладъ; мы знаемъ, что стоитъ намъ нажать кнопку электрическаго звонка, какъ тотчасъ же явится лакей во фрак, но мы этого не длаемъ, а предпочитаемъ взять обратно наши нечищенные башмаки и надваемъ ихъ. Въ такомъ вид мы, конечно, не можемъ пойти въ столовую, гд толпятся разодтые американцы и американки, гд англичане ходятъ въ лакированныхъ ботинкахъ; мы принуждены искать другого мста, гд мы могли бы прокормиться. Должно быть, найдется лавочка, прилавокъ или столъ на базар, гд другіе люди находятъ себ что-нибудь съдобное.

Улицы быстро наполняются народомъ; посл прогулки по парку намъ показалось, что уже весь городъ на ногахъ. И всюду собаки и собаки, желтые псы, ублюдки; ими кишатъ вс улицы, вс они воютъ отъ голода, грызутся и кусаютъ другъ друга, какъ волки. Тутъ же толпятся лошади, ослы, верблюды и вс племена Востока. Входишь въ лавку, у которой только три стны; четвертой, обращенной на улицу, нтъ. Кругомъ, на обитыхъ красной матеріей скамейкахъ сидятъ люди въ тюрбанахъ и чалмахъ; они поджали подъ себя ноги, пьютъ кофе и курятъ. Выглядитъ очень уютно; на плит много блестящей мдной посуды, въ которой, вроятно, много вкусныхъ вещей. Лакеи, бгая взадъ и впередъ, нтъ, нтъ и выкурятъ папироску. Такъ какъ я съ дамой, то мн указываютъ лучшее мсто въ свободномъ углу.

Мы находимся въ кофейн и потому спрашиваемъ себ кофе. Никто изъ присутствующихъ не высказываетъ удивленія по случаю нашего прихода, хотя, можетъ быть, впервые сюда входитъ женщина. Какъ будто постители дали себ слово не глазть на насъ. Восточный человкъ считаетъ ниже своего достоинства высказывать чувство удивленія; мы бывали во многихъ лавкахъ на Восток, насъ угощали кофе и папиросами и только посл расчета, когда мы уходили, торговецъ спрашивалъ: «откуда мы и куда идемъ?» Такъ мало мы его интересовали.

Намъ подаютъ кофе въ маленькихъ чашечкахъ; онъ черенъ, какъ деготь. Мы поступаемъ, какъ другіе: каждый разъ передъ тмъ, какъ длать глотокъ, мы предварительно встряхиваемъ чашку, чтобы гуща попадала въ рогъ. Такъ же, какъ другіе, мы запрокидываемъ туловище немного назадъ и уставляемся глазами въ потолокъ; вдь тотъ божественный напитокъ, который мы пьемъ, мокка! Мы принуждены признаться другъ другу, что никогда не пили подобнаго кофе. Но для насъ онъ слишкомъ сладокъ. Нельзя ли его намъ получить безъ сахара? Мы длаемъ слуг знакъ, но онъ насъ не понимаетъ. Sans sucre! говоримъ мы ему. Тогда сидящій у другой стны турокъ что-то тихо говоритъ слуг; оказывается, онъ насъ понялъ. Человкъ приноситъ намъ кофе безъ сахара. Я встаю, кланяюсь турку и благодарю его; онъ тоже кланяется, но не встаетъ и потомъ не обращаетъ на насъ никакого вниманія. По настоящему, это благородная точка зрнія; если бы онъ тоже всталъ и поклонился, это было бы не стильно. И какое ему до васъ, туристовъ, дло? Какое ему дло до насъ европейцевъ-варваровъ? Слуга съ наргилэ въ рукахъ смотритъ на меня вопросительно. Я утвердительно киваю ему головой. Слуга приготовляетъ все, что нужно, зажигаетъ наргилэ раскаленнымъ углемъ и передаетъ мн трубку. Мундштукъ у этихъ трубокъ черезчуръ великъ, чтобы взять его въ зубы; его только прикладываютъ къ губамъ. Я курю. Но я уже раньше курилъ по турецкому способу и въ Лондон и въ Париж, такъ что это не является для меня новостью. Я бросаю трубку, которая мн не особенно нравится и закуриваю сигару. Приходить труппа музыкантовъ со струнными инструментами и барабаномъ. Музыканты входятъ съ папиросками въ зубахъ, располагаются на полу и начинаютъ, покуривая, играть. Эта музыка намъ также непонятна, какъ и та, которую мы слышали въ продолженіе нашего путешествія; она ужасна и перещеголяла все, что досел слышали наши уши. Вдругъ одинъ изъ музыкантовъ начинаетъ длать гримасы и танцовать. Этотъ старый важный турокъ въ тюрбан очень комиченъ со своими нелпыми прыжками, и веселый смхъ раздается въ кофейн. Тогда барабанщикъ хочетъ сдлать то же самое — вскакиваетъ и начинаетъ прыгать на одномъ мст, барабаня въ то же самое время изо всхъ силъ. Вдругъ музыка умолкаетъ и старый танцоръ внезапно останавливается въ вывихнутой поз. По рукамъ ходить жестяная миска. Мы не знаемъ цны этой музыки, очевидцами которой, если можно такъ выразиться, мы только что были, но мы также кладемъ въ миску немного денегъ. Не знаю, мы ли это или кто другой заплатилъ очень щедро, но только теперь вся труппа смется отъ радости и танцоръ въ благодарность хочетъ сдлать еще большее; онъ вновь начинаетъ танцовать. Онъ приближается къ намъ такъ, что мы принуждены отодвинуться въ самый уголъ, чтобъ дать ему возможность исполнить что-то особенное! Мы никогда еще не видли старика, который берегъ бы себя такъ мало. Посл этого музыканты закуриваютъ новыя папироски и уходятъ. Никому они не кланяются, никого не благодарятъ; они играли — имъ заплатили, и длу конецъ.

* * *

Но вотъ кофе начинаетъ проявлять свое дйствіе; разливается пріятная усталость, я начинаю дрожать и руки у меня трясутся. Мы проголодались. Но здсь нтъ ничего съдобнаго. Poulet! говоримъ мы. Прежній турокъ опять переводить; слуга улыбается и качаетъ головой въ знакъ того, что у него нтъ ничего подобнаго. Но мы хотимъ остаться здсь, тутъ хорошо, къ тому же мы еще такъ слабы отъ кофе, что не хотлось бы вставать съ дивана. «Дай ему маленькую взятку!» говоритъ моя спутница. Я даю ему взятку. Онъ вида не подаетъ, что монета попала къ нему въ руку, но мы то видимъ, что онъ что-то соображаетъ. Вдругъ онъ ршается, выходитъ на улицу и больше не возвращается. Ну, думаемъ мы, онъ пошелъ за курицей! Между тмъ другой слуга насъ не забываетъ и наливаетъ въ наши чашки свжаго кофе. И мы откидываемся назадъ, смотримъ въ потолокъ, чувствуемъ себя турками. Голова начинаетъ работать. Какъ это, собственно говоря, разумно, думаемъ мы, со стороны этого народа, который живетъ такъ близко отъ Европы, оградить себя отъ спшки и суеты. Вдь вотъ лежатъ же человкъ двадцать на диванахъ, наслаждаются утреннимъ часомъ, вмсто того, чтобы спшить на фабрику или въ контору, и корпть тамъ цлый день. Чмъ живутъ эти люди? Они все время мняются: одни приходятъ, другіе уходятъ, но, кажется, у всхъ есть время насладиться утромъ. Это люди всевозможныхъ профессій, начиная съ бдно-одтаго поденщика, живущаго случайнымъ заработкомъ на базар, и кончая шикарнымъ эффенди съ рубиновымъ кольцомъ на мизинц. Одинъ изъ постителей должно быть франтъ: волосы его надушены, усы напомажены, одежда его изъ темно-синяго сукна и на ногахъ лаковые сапоги. Ближе къ намъ, на нашемъ диван сидитъ ремесленникъ; мы видли его потомъ на улиц за маленькимъ прилавкомъ; онъ шляпочникъ и гладитъ старые тюрбаны. Теперь онъ сидитъ здсь; у него есть на это и время и средства. Жизнь простому человку стоитъ здсь очень дешево; на Восток ломоть хлба, луковица и глотокъ фиговаго сока, смшанный съ водой, служатъ турку обдомъ. И передъ работой и посл работы сидитъ онъ въ кофейн или въ тни воротъ мечети, отдыхаетъ и предается своимъ мечтамъ. И это въ то время, какъ западный соціалистъ набрасывается съ крикомъ на газету.

Но что длаетъ крестьянинъ тамъ въ деревн — не должны ли т также и о немъ подумать? Если дешь изъ Константинополя сухимъ путемъ

въ старый городъ Бруссу, то прозжаешь черезъ плодородныя мстности, лса, пшеничныя поля, виноградники; но жилища туземцевъ очень бдны. Одваются они большей частью также бдно. Климатъ разршаетъ эту скудость одежды точно такъ же, какъ климатъ другихъ странъ допускаетъ бамбуковые шалаши и передники изъ фиговыхъ листьевъ. Разсмотримъ лачугу феллаха, не оплакивая его: онъ иметъ крышу, которая ему необходима, у одной стны — очагъ, у другой ткацкій станокъ. Вдоль лачуги протянуты веревки для сушки блья, на очаг стоитъ посуда, деревянная, желзная и жестяная. Въ сняхъ мы увидимъ деревянную и кожаную обувь, но велосипеда для хозяйскаго сына не видно. Нтъ его и для дочери. Съ дверями дло обстоитъ плохо: часто ихъ совсмъ не бываетъ, какъ это встрчается повсемстно на Восток. Такъ какъ турокъ никогда не пьетъ, то онъ никогда не грабитъ и не крадетъ. Но бдный феллахъ — что за плугъ ршается онъ показывать при дневномъ свт? Деревяшка съ поперечной палкой. И это современный плугъ, употребляемый черезъ полторы тысячи лтъ посл рожденія пророка? Американскій земледлецъ указывалъ бы пальцами на эту рдкость, хохоталъ бы и говорилъ: смотрите-ка, что это за плугъ! У насъ въ Америк плуги стальные и тащатъ ихъ дв лошади. Турецкій земледлецъ не въ состояніи держать для работы двухъ лошадей, а употребляетъ для этого вола. А поперечная деревяшка на палк можетъ достаточно расковырять землю для посва. Этимъ достигается цль. Конечно, при раціональномъ способ веденія хозяйства, т. е. при помощи стального плуга съ двумя лошадьми, земля была бы лучше обработана и жатва была бы въ шестьдесятъ разъ больше. Но турецкій земледлецъ и не ждетъ отъ земли больше того, что она ему даетъ. Что она ему дастъ, того и довольно. У него такъ мало потребностей — его обдъ состоитъ изъ ломтя хлба, луковицы и глотка фиговаго сока. И работа, и хлопоты для него — не главное въ жизни. Работаетъ онъ столько, сколько необходимо. Въ Америк мы, какъ сумасшедшіе, цлый день лзли бы изъ кожи за работой, съдали впопыхахъ бифштексъ, чтобы можно было съ новыми силами бжать опять въ поле на работу. Приходитъ вечеръ и мы опять, какъ сумасшедшіе, бросаемся въ постель, чтобы выспаться передъ завтрашней работой. И воскресенье похоже на понедльникъ въ этой нескончаемой работ. Турокъ же иметъ время справить пятницу по старинному обычаю. И ежедневно онъ проводить долгіе часы за молитвой. Вечеромъ сидитъ онъ до поздней ночи передъ своимъ домикомъ и предается пріятному отдыху и мечтамъ. Кто счастливе? Оба обладаютъ сокровищами. Интересно знать, очень ли турокъ сожалетъ о томъ, что ему недостаетъ стального плуга? Выходитъ такъ, будто турокъ читалъ Джона Стюарта Милля, который говоритъ: «еще вопросъ, облегчили ли механическіе изобртенія человческую жизнь», или, быть можетъ, Джонъ Стюартъ Милль заимствовалъ это сомнніе у турокъ… Слуга возвращается обратно, неся деревянный подносъ, полный фруктъ. Онъ принесъ этотъ «завтракъ» изъ лавки. Курицы съ салатомъ нтъ, а всего только пара сладкихъ печеній; но слуга приносить это съ такимъ видомъ, какъ будто это и есть именно то, что намъ нужно. Агъ, онъ не знаетъ нашихъ сверныхъ вкусовъ! Въ первый разъ въ жизни мы димъ свжіе сырые финики. Этотъ фруктъ намъ не нравится, онъ приторно сладокъ, безъ соку и къ тому же полонъ маленькихъ зернышекъ, которыя длаютъ его комкообразнымъ. Нтъ, куда лучше были прессованные финики, которые мы ли въ дтств; мстный лавочникъ получалъ ихъ цлыми ящиками! Вотъ то были финики! И виноградъ здсь не такой вкусный, какъ на Кавказ. Нтъ ничего въ мір похожаго на кавказскій виноградъ! Расплачиваемся и уходимъ. Вдругъ на улиц откуда-то вынырнулъ нашъ человкъ изъ гостиницы и хочетъ быть нашимъ проводникомъ. Этотъ ловкій человкъ прозвалъ насъ въ гостиниц и ршилъ во что бы то ни стало отыскать насъ въ город, чтобы мы не могли ускользнуть отъ его услугъ, и онъ насъ нашелъ.

* * *

Нашъ проводникъ — грекъ. Онъ перебывалъ съ различными господами во многихъ странахъ: былъ также въ Америк — американцы его спеціальность. Турокъ никогда не бываетъ проводникомъ у иностранца. Для этого онъ черезчуръ гордъ, онъ знаетъ, что его народъ являлся носителемъ высшей культуры еще въ то время, когда Римъ былъ варварскимъ. Проводниками бываютъ греки, армяне, евреи. Турокъ можетъ быть лодочникомъ, онъ гребетъ на каик, онъ носильщикъ, поденщикъ, но на въ коемъ случа не слуга иностранца. Мы раздражаемся и ворчимъ на нашего проводника, но не можемъ отъ него отдлаться. Онъ говоритъ, что его долгъ остаться съ нами. Во всякомъ случа видно, что онъ все равно подастъ намъ счетъ, будемъ ли мы пользоваться его услугами или нтъ. Онъ ведетъ насъ на башню Галаты, откуда весь городъ виденъ съ птичьяго полета, и тотчасъ же начинаетъ намъ объяснять: ladies and gentlemens! — говоритъ онъ, хотя насъ по одному представителю отъ каждаго пола, — вотъ Пера, тамъ Стамбулъ, а тамъ Скутари. Мы перебиваемъ его и просимъ пощады! Никогда онъ не имлъ дла съ такими ничмъ неинтересующимися путешественниками, мы ничего не хотимъ знать. Но, когда мы выходимъ на улицу, онъ настойчиво продолжаетъ быть нашимъ проводникомъ, указываетъ впередъ и говоритъ: къ мечети Св. Софіи!

И мы идемъ за нимъ. Передъ входомъ въ мечеть намъ одваютъ поверхъ сапогъ туфли, чтобы мы не касались священнаго пола нечестивыми подошвами. Въ этой обуви мы двигаемся съ трудомъ, но все-таки подвигаемся впередъ. Это невроятно громадное зданіе; и такъ какъ намъ приходилось видть и боле обширные соборы, то насъ поражаетъ съ перваго взгляда не величина, а тяжесть и грубость архитектуры. Все массивно и тяжело. Здсь и тамъ подъ сводами, на канатахъ, висятъ люди и чинять потолокъ, и эти люди кажутся дтьми, до того до нихъ высоко. Но здсь нтъ ни колоннъ, ни арокъ, и благодаря этому наше первое впечатлніе, что церковь низка. Въ этой первоначально христіанской церкви вс кресты старательно стерты. На стнахъ — изреченія изъ корана. Имя Абдулъ Гамида написано золотомъ по голубому фону. Никакой роскоши — всюду господствуетъ срый цвтъ, только присмотрвшись, мы видимъ, что стны покрыты мозаикой. Здсь и тамъ виднются галлереи, недоступныя для осмотра женщинамъ, но открытыя для мужчинъ. Это ложи султана и его гарема. Когда мы подходимъ къ колонн съ знаменитымъ оттискомъ пальца пророка, проводникъ хочетъ начать разсказывать. Мы принуждены грубо его оборвать, говоря, что этотъ разсказъ мы, вроятно, также хорошо знаемъ, какъ и онъ. Этотъ человкъ насъ раздражаетъ своимъ громкимъ разговоромъ, да, кром того, здсь сидятъ люди, которымъ онъ также мшаетъ. «Замолчите же, драгоманъ! Скажите намъ только одно: что это за люди, сидящіе тамъ?» — Это — студенты-богословы. Мы подходимъ ближе и смотримъ на нихъ; они босы, худы, переутомлены; они роются въ манускриптахъ, передъ ними лежатъ книги и они учатъ что-то наизусть. Это юноши, посвятившіе себя служенію пророку. Несмотря на то, что нашъ проводникъ говорилъ очень громко, ни одинъ изъ студентовъ не поднялъ головы, ни одинъ! Такъ и слдуетъ! думаемъ мы. Изъ такого матеріала могутъ выйти великолпные священники-фанатики, которые не станутъ кокетничать свей религіей, не пойдутъ на компромиссы, не станутъ уступать. Христіанскіе же священники должны приноравливать свое ученіе къ современнымъ вяніямъ. Они должны итти въ ногу съ современностью.

Мы проходимъ всю Софійскую мечеть вдоль и поперекъ, часто возвращаясь къ студентамъ. У насъ явилось подозрніе: не нарочно ли они такъ сидятъ, чтобы похвастаться передъ иностранцами своимъ увлеченіемъ кораномъ; тогда мы попросили нашего проводника на нкоторое время отстать отъ насъ, и, тихо подкрадываясь къ нкоторымъ студентамъ, стали незамтно за ними наблюдать, но они учатся безъ перерыва, качая въ тактъ головою, какъ дти, за своими уроками. Среди нихъ мы увидали юношу необыкновенной красоты. Онъ былъ простоволосъ, его рубашка и его ентари были открыты на груди до пояса; форма его головы была удивительно красива. Посл долгаго промежутка времени, пока мы стояли притаившись, онъ вдругъ поднялъ глаза, направилъ свой взглядъ на наши лица и продолжалъ шевелить губами, будто самъ себя спрашивалъ урокъ. Я никогда этого не забуду. Этотъ горящій взглядъ шелъ изнутри и проходилъ далеко мимо насъ; потомъ онъ вновь углубился въ книгу и врядъ ли насъ замтилъ. Если бы мы были даже коронованными особами въ полномъ блеск, и тогда бы онъ остался равнодушнымъ къ нашему присутствію. Мы думаемъ, что ему, быть можетъ, мшаетъ насъ видть перекрестный свтъ мечети. Начинаемъ проврять; одинъ изъ насъ подходитъ вплотную къ молодому человку, другой остается на мст. Но мы ошиблись: свтъ падаетъ превосходно. Такъ значитъ, то, что ослпляло его глаза, было непреодолимое желаніе узнать слова пророка. Онъ сидлъ и училъ ихъ наизусть. Триста милліоновъ людей живутъ на земл съ такимъ же желаніемъ, какъ и онъ. Пророкъ не всегда ясно выражался, языкъ его видній часто высокопаренъ и теменъ. Но слова его не примняются къ повседневности, не истолковываются каждымъ болтливымъ священникомъ. Слова пророка читаются вслухъ и больше ничего. Затмъ ихъ стараются воспринять. Нашъ пророкъ также не всегда ясно выражался. Ученики его не понимали. И, когда они спрашивали его мнніе о высокихъ и святыхъ вещахъ, онъ давалъ имъ отвты, не всегда для нихъ понятные. Таинство не должно быть понятно, оно не для развлеченія. Но, если хочешь затемнить самое представленіе о священныхъ предметахъ, то нужно «объяснять» таинство, сдлать его доступнымъ пониманію церковной публики, его американизировать.