В старой Африке
Шрифт:
Женщина тащила две связки длинных пулеметных обойм: они были обернуты в обрывки обоев и перевязаны разодранной на ленты скатертью.
— Это я тебе. То-то. Ну, давай, давай!
Гай вставил обойму, нажал гашетку…
И сразу страх прошел. Наспех выпустив обойму, Гай огляделся: далеко перед собой он увидел серую равнину, по которой цепями ползли темные фигурки.
Тогда, не спеша взяв правильный прицел, он стал давать короткие очереди по тем частям цепи, которые особо выдвигались вперед.
Цепи
— На, пожуй! — Женщина вынула из кармана кусок хлеба. На плече у нее болтался подвешенный на веревочке бидончик для молока. — И молоко у меня есть. Не смотри так: верно говорю. Бери-ка, хлебни глоток. Вкусно? Это сгущенные сливки. Я их разбавила кипятком. Сливки прислали нам русские. Хорошие люди! Друзья! Братья! Мне выдали для внучки, но она уже убита. Теперь пей ты. Сливки сладкие. Замечаешь?
Она быстро раскладывала обоймы. Придвинула ближе ящик с гранатами. Оба вслушивались в передаваемую из Москвы речь.
— Слышал? Какие слова, а? Вот сюда доходят! — Она положила черную корявую ладонь на грудь. — Ах, эти русские…
Закрыв глаза, торопливо перекрестилась. Губы ее дрожали.
Гай искоса смотрел на старуху. Накануне в фильме «Чапаев» он видел молодую женщину у пулемета. Это была хорошая артистка — милая, чистенькая, симпатичная. На нее было приятно смотреть. Теперь рядом с ним в грязи сидела растрепанная седая женщина, обыкновенная испанка, каких он уже видел много, с густыми черными бровями и мясистым носом. Лицо ее было измазано грязью. Видно, не раз она падала на этих камнях. Темное мокрое платье и пестрый фартук были порваны. По смуглому лицу катились капли пота.
— Что, грязная? Ну, здесь, милый, фронт. Ты сам-то не больно красив, не думай. Она спрятала за спину бидончик.
— Арриба Эспанья! — вдруг донеслось издали. Фигурки вскочили на ноги. Гай снова нажал гашетку.
Он прижимал их к земле, он вдавливал, вгонял их в землю: под струями пуль цепь ложилась и исчезала. И снова враги бежали вперед, с каждым разом все ближе и ближе.
Гай уже различал фески и шаровары марокканцев, светлый перекрест амуниции и даже черты их темных, искаженных утомлением и ненавистью лиц.
Слышал вопли и проклятия раненых. Падали многие, и многие не поднимались. Позади цепей поле было усеяно черными пятнышками, как будто мухи сидели на бархатной серой скатерти.
Цепи редели, но двигались одна за другой.
— Вилли! — Гай вдруг услышал издали голос немецкого офицера. — Ползи на левый фланг! Будем поднимать фланги по очереди: пока эта свинья поворачивает дуло и целится, мы будем бежать как можно дальше. И готовь гранаты! Ну, гони своих черномазых!
— Ладно, Фреди!
— Это немцы. Сволочь, — проговорил Гай женщине сквозь зубы, зорко всматриваясь в цепи наступающих.
— Не немцы, а фашисты, — ответила та, громко
Теперь прижимать их стало труднее: они продвигались не одновременно, а частями — то справа, то слева. С обеих сторон строчили свои пулеметы.
«У них грязные и потные лица. Они устали, — думал Гаи. — Но их много. Добегут». Они совсем близко. Гай ясно видел гитлеровца на правом фланге.
Офицер полез правой рукой за спину, за гранатами. Будет последняя перебежка.
— Подай гранаты, мать. В ящике. Нашла? Фалангист скомандовал:
— Вперед!
Поднялся и, нагнув голову, как бык, побежал прямо на Гая.
— Гранаты! Гранаты!! Мать, где ты?! — закричал он в исступлении.
Женщина молчала. Держа пальцы на гашетке, Гай обернулся. Она лежала на боку, странно подогнув руку и вытянувшись. Стиснув зубы от беззвучного крика, он вскочил и схватил гранаты из ящика. Ненависть и любовь переполняли его: ненависть к фашисту, любовь к неизвестной испанке. Матери. И в то же время он услышал за спиной топот сотен ног и громовой раскат:
— Они не пройдут! Вперед!
Фалангист был совсем рядом, он уже перевалил за бруствер.
— Да здравствует смерть! — натуженно захрипел наемный убийца из Иностранного легиона, бросаясь на Гая. Он сунул гранату в карман, теперь в его правой руке сверкнул нож.
Гай прыгнул навстречу. Он чувствовал, что это и есть настоящее счастье, и крикнул:
— Да здравствует жизнь!
Немец покачнулся и рухнул ему под ноги. А сзади, из тыла, бежали уже бойцы Интернациональной бригады. Заговорил пулемет Гая, ему ответили пулеметы на флангах.
Гай вдруг оказался не у дел. Кругом копошились бойцы: разбирали завалы, пристраивались за камнями с винтовками, кто-то принялся перевязывать раненых.
— Иди в тыл, ты сделал свое дело — они не прошли, — сказал Гаю командир в синем берете, лихо сдвинутом на ухо. — Иди отдыхай…
Гай вытер пот, заливающий лицо, наклонился и подмял тяжелое тело женщины. Из бидончика вылились остатки молока…
Задыхаясь от беззвучных рыданий, Гай крепко прижал свою ношу к груди и пошел. Он был уже далеко, когда услышал громкие крики «ура!», и понял, что республиканцы пошли в атаку.
Так кончился первый бой Гая на испанской земле. После этого было еще много боев, были победы и поражения, была горечь отступления, когда пришлось покинуть залитую кровью и ставшую такой дорогой землю республиканской Испании.
Но именно здесь окончательно определилась участь Гая: он уже не мог вернуться к мирной жизни невключенца, он стал в ряды профессиональных борцов с фашизмом.
Его ждали новые испытания.
Иллюстации