В старой Африке
Шрифт:
— Ладно. Сойдет!
Сержант прошел на корму, не без изящества спрыгнул в кабину. Снял фуражку и аккуратно положил на скамейку (он любил аккуратность). Вынул ключик, включил освещение и мотор.
— Эй, вы, на палубе! Снимаемся!
Один из жандармов на берегу бросил швартовы, и катер отвалил. Сделав полукруг, он взял курс в море, а потом на север, наперерез мощному течению пресных вод. С правого борта проплыл назад освещенный порт Банана и скрылся за кормой. Стало свежее, потянул океанский ветерок.
— Вы, черти, — вдруг послышалось из кабины. — Что это за бутылки?
Жандармы переглянулись. Один подмигнул другому.
— Мы покупали бутылки. Завтра премия. Хозяин говорит, очень-очень вкусно и крепко.
— Пропиваете черномазого, а? — сидя
На этот раз внимание сержанта привлекли две бутылки, принесенные его подчиненными: сквозь белое стекло ясно виднелись ледяные кристаллы, осыпавшие бутыль изнутри. Это было необычно и очень красиво. Сержант пересел на мягкий диванчик. На нарядной этикетке прочел надпись: Kummel и место изготовления Riga.
«Где это? Кажется, в Австрии? Как хороши были бы такие бутылки на свадебном столе! Ледяные кристаллы и загадочная надпись…»
— Где ты купил такую прелесть? — крикнул Вилем. Жандарм залепетал что-то непонятное.
— Иди сюда, косноязычный черт! Жандарм спустился в кабину.
— Ой, ой, хорошо! — сказал он, состроив потешную рожу. — Твой свадьба сегодня. Мои тебе желать много-много счастья, мой сержант!
И, прежде чем Вилем успел что-нибудь сказать, жандарм ловко откупорил бутылку и протянул ее Вилему,
— Один буль-буль, пожалуйста!
— Я не пью, Жан!
— Один буль-буль!
Пока Вилем любовался кристаллами, Жан успел откупорить вторую бутылку.
— Один буль-буль за твоя баба, мой сержант! Завтра мы город. Жан и Пьер покупать тебе два такой бутылка для свадьба, хороший начальник! Буль-буль! Буль-буль! — Второй жандарм наклонился и тоже спрыгнул в кабину. — За твой баба! Бояться нет!
«Э-э, черт побери, один глоточек! Свадебный день уже начался», — подумал Вилем и отпил из бутылки. Жидкость была душистая, сладковатая и некрепкая, как ему показалось. Жандармы по очереди отпили из второй бутылки.
«Интересно, что же такое опьянение? — подумал Вилем, садясь за руль. — Сколько болтают, а я ничего не чувствую. Ничего! Видно, у меня очень крепкая голова, да!»
Сержант заглянул в стекло: все было в порядке. Голова у него хорошая. Этот кюммель — вкусная водичка, вот и все. Вилем взял бутылку и отпил еще несколько глотков. Жандармы мгновенно допили вторую бутылку, вынули из сумки третью и откупорили ее. Между тем Вилем почувствовал необычайный прилив буйной энергии. Это его не удивило: он был от природы жизнерадостным. А день свадьбы? Э-э, все в порядке, все в порядке… Если бы Вилем попытался встать, то обнаружил бы странную тяжесть в ногах, но ему не хотелось двигаться, и он этого не заметил.
В наплыве чувств жених запел (голос у него был хороший). Жандармы подтянули. Катер плавно покачивался и медленно шел в море. Раз или два его основательно тряхнуло. «Мы уже далеко ушли, сейчас надо поворачивать», — пронеслось в голове Вилема, но он как раз начал длинную трогательную песню и решил обязательно кончить ее.
После ареста генеральный секретарь Союза борьбы за освобождение Конго пережил несколько часов величайшего душевного потрясения: дело, которому он отдал жизнь, казалось, рухнуло в самом начале. До боли ясно Морис Лулеле представил все большие и малые задачи, поставленные им себе на ближайший день, неделю,
Лулеле верил в бога искренне, от всей души. Не разбираясь во всех тонкостях, он брал на веру каждое слово святого писания и глубоко сожалел, что теперешние бельгийцы не похожи на своих предков, описанных в черной книге с золотым крестиком на обложке. Как все упростилось бы, если бы король назначил губернатором не графа Кабелля, а плотника Иисуса. Само собой разумеется, что Лулеле верил и в святость тайны исповеди.
Вначале на допросах арестованный держал себя спокойно, как Иисус перед Понтием Пилатом. Несчастье вызвало в нем взрыв религиозной экзальтации. Он прекрасно помнил рисунки и статуи Иисуса со связанными руками и в терновом венце и стоял как он — выпрямившись, чуть склонив голову набок, повторял внутренне: «Боже, прости им, ибо не ведают, что творят».
И вдруг — подлое предательство! Иуда… Теперь Лулеле сгорал от жгучей ненависти и кричал свое заклинание не потому, что не знал ругательств, а под влиянием инстинкта, под-сказавшего ему, что не проклятия, а именно одно это слово больше всего бесит его мучителей и является поэтому самым лучшим оружием. Он шептал «Свобода!» и видел перед собой бледные искаженные лица и взрывы ярости. И чувствовал удовлетворение: он сражается! Силы приходили к концу, он никого не выдал, но понимал, что смерть уже близка.
Наконец Лулеле перевезли в Матади и бросили в камеру смертников: он стал получать теплую пищу, его не беспокоили допросами, и несколько дней он пролежал на полу без движения. Охваченный вялой дремотой, равнодушно думал, что все кончено, и спокойно ожидал неизбежного.
Но отдых, сон и пища быстро восстановили силы. Отдохнувший мозг заработал снова, и только теперь Лулеле со всей ужасающей ясностью понял свою ошибку. Дело не в предательстве аббата. Страшная правда заключалась в том, что ни национальность, ни цвет кожи, ни религия по-настоящему не объединяют и не разделяют людей. Подлецы и замечательно добрые, самоотверженные люди встречаются и среди конголезцев, и среди бельгийцев. Не все африканцы ему братья только из-за цвета кожи, и не все бельгийцы ему враги. Именно от своих бельгийских друзей он услышал слова, которые, как солнце, осветили единственно правильный путь. И что же? Он поднял руку и сам заслонил солнце. Он слушал белых друзей нехотя, через силу. И вот теперь, когда все кончилось, он видит, что главное и единственное, что ему удалось сделать для Свободы, — это разослать преданных людей по провинциям огромной страны… Он даже не стремился узнать, что же означает в точности это странное слово — коммунизм и может ли оно иметь какое-нибудь практическое значение для освобождения конгомани.
Еще на пристани при свете фонаря совершенно подсознательно он заметил, что узел завязан слабо и если потянуть веревку со стороны камня, то получится выигрыш в сантиметр или полтора. Узел пришелся не на гладкую лицевую, а на шероховатую тыльную сторону плиты, именно на бугорок — сдвинуть его пальцем, и будет еще выигрыш в два-три сантиметра. Когда жандармы увлеклись разговором о бутылках, Лулеле вытянул сначала одну босую ногу, потом другую и, ловко работая пальцами в течение двух-трех минут, ослабил перевязку. Теперь одним рывком ее можно было снять с камня. Сердце его вдруг лихорадочно заколотилось, появилась надежда. Что делать дальше? Падая в воду, он должен набрать побольше воздуха и снять веревку с камня так, чтобы иметь еще силы выплыть. Но потом катер сделает поворот, и палачи добьют его выстрелами в упор. Значит, надо под водой выгрести как можно дальше от кормы и выставить на поверхность только губы, вдохнуть побольше воздуха и нырнуть опять, пока катер не скроется в ночной мгле.