В старой Африке
Шрифт:
— Сколько?
— Сын мой, не будьте так грубы. Я могу познакомить вас, и вы сообща обсудите условия договора.
— У французов и немцев мало денег.
— Соглашайтесь, сын мой, соглашайтесь. Я уйду, а вы хорошенько все обдумайте.
Монах поднялся.
— Дело не в деньгах. Что деньги? Тлен и прах и в некотором роде печальная иллюзия. Человек смотрит на деньги, уставился на мечту обоими глазами и идет, не глядя себе под ноги. Вот мешок с золотом уже близко, он протягивает руку — ах! — летит в яму и ломает себе шею: яму-то он вовремя не заметил! Увлекся, бедняжка!
Отец Доменик взялся уже за ручку двери.
— Я написал вон там, на газете, номер телефона. Позвоните завтра.
Не
Духовный пастырь благочестиво перекрестил Гая и сказал мягко:
— Не забывайте, что на улицах бывают несчастья с автомобилями и пешеходами. Машины ломают шеи людям прежде, чем те успевают сунуть руки в карманы или сумки!
— Не удивляйтесь, мой мальчик: я ваш сосед, начал ремонтировать свою виллу, и пришлось перебраться в эту дыру!
Полковник Спаак появился в комнате с бутылкой и граммофоном. Он был дружелюбен до приторности.
Они кончили бутылку. Пластинка была сыграна неимоверное количество раз.
— «На моем жилете…» М-м-м… Да, «На жилете»… Завтра вы отправляетесь, ван Эгмонд, а бутылка пуста… Значит, пора расходиться, и да хранит вас бог, парень. Но на прощание хочу рассказать одну презабавную историю. Она не длинная, не бойтесь…
После мировой войны была найдена нефть в Чако, помните? Два молодца с разных концов проникли в эти болота: один от англо-голландского нефтяного концерна, второй — от американского. Немецкий генерал, работавший для англо-голландцев, успел столкнуть в воду своего конкурента, и маленькие слепые рыбки, которые там живут в реках, заживо сожрали несчастливца. Генерал добрался до Европы, и его заперли в бронированном сейфе — он был единственным обладателем зашифрованных пометок на карте. Да вы слушаете или нет? Хочется спать? Не время, мой мальчик. Моя сказочка касается вас лично. Я сейчас кончу. Немца нашли однажды утром мертвым: его отравили.
— Замечательная сказка на сон грядущий. Колыбельная песенка, которую недурно пропищал бельгийский полковник! — зевнул Гай, потягиваясь и вставая.
Спаак тоже поднялся.
— Слушайте, вы, — начал полковник с расстановкой, — мне известны все ваши разговорчики с англичанами и французами. Слышите? Я знаю содержание их. Он грубо схватил Гая за рубаху на груди.
— Я желаю знать, какой ответ вы им дали. Ну?!
Гай вынул пистолет, щелкнул предохранителем и приставил дуло к брюху гостя.
— Пуля в стволе, Спаак. Не валяйте дурака и не пытайтесь брать меня на испуг.
Он распахнул дверь в коридор.
— Мой ответ был и остается всегда тем же: «Вон отсюда, сволочь!»
Вот и последняя ночь в Леопольдвиле…
Все кончается, кончилась и эта страница жизни Гая — завтра он откроет новую, отправится искать счастья в зеленом аду. На машине хозяина гостиницы он поехал за город, чтобы освежиться и собраться с мыслями. Смутная тоска томила его. И как-то получилось, что, сам того не желая, Гай попал на высокий берег реки, вышел из машины и очутился у памятника Генри Мортону Стэнли.
Опираясь на походную палку и приложив руку к козырьку шлема, глядел он вдаль. А у ног его великая река бесшумно катила горячие воды, и при лунном свете они казались черными, как могучий поток человеческой крови.
Огромная лимонная луна устало повисла над черной многострадальной землей. Она глядела из леса, поднималась с реки, повисла в воздухе… Она наполняла Гая медленно и властно, как будто сознавая свою неотразимую силу.
«Все почти кончено… Какая радость!» — думал Гай. И знал, что это ложь, потому что ничего еще не кончено и нет и не может быть
Глава 14. По Итури к большому лесу
Пироги цепочкой поднимались против течения неширокой полноводной реки Итури, выгребали навстречу мощной бурлящей струе цвета кофе. Справа и слева зелеными стенами подпирал небо исполинский лес, дышал горячо и тлетворно. Но все это замечалось только вблизи, а глянешь вперед с речного поворота — и сердце замрет: какая красота! Поверхность воды отражала узкую полоску неба, и после полуденного дождя она сверкала ослепительной синевой и искрилась плавленым золотом. Чудовищные деревья в отдельности кажутся грубо-бесформенными, но издали они все вместе сливались в грандиозные кулисы: река вилась меж ними, открывала все новые и новые берега, словно созданные художником-декоратором с причудливым и изощренным вкусом. Вот лесной великан низко наклонился над водой, почти перекинулся через реку как зеленый мост, и узкие и ловкие челны скользнули под бархатный занавес листьев и цветов, а Гай на ходу палкой сбросил в воду зазевавшихся обезьянок; дальше из необозримого лесного океана торчала высокая скала, и на ней веером раскинулись пальмы, и пестрые попугаи вились вокруг них пучком цветных детских шариков. Река вдруг расступилась, и над бирюзовым зеркалом воды заплясали аметистовые и рубиновые бабочки. Наконец берега сомкнулись, стало темно, река забурлила, и челны уже с трудом пробирались среди черных камней и белой пены, а над головами гребцов хлопали крыльями мерзкие летающие собаки. Гай стоял на корме последней пироги, шлем сдвинут на затылок, рукава засучены, все тело наполняла радость бытия — он жадно вбирал в себя неповторимое очарование окружающего. Длинные ряды гребцов мерно работали.
Гай стоял и дирижировал хором: ему выпало счастье присутствовать при рождении песни — народной и детской, что зачастую одно и то же.
Негритянская песня рождается в труде, и так как всякая работа при отсутствии машин здесь всегда коллективная, то и песня в Африке ежедневно рождалась в процессе общего труда, как выражение трудового ритма: один выкрикнул фразу, другие отшлифовали ее, подгоняя под обязательный ритм, и вот она уже гремит и эхом отдается вокруг.
Сели в пироги: капрал Мулай — в первую, Гай — в последнюю. «Готово?» — закричал Гай. «Поехали!» — отозвалась высокая феска вдали, резкий толчок, течение их подхватило, и каждый гребец дружно опустил за борт свою лопату. Вода запенилась, челны скользнули вперед, но еще нет ритма. И вдруг кто-то бодро крикнул нараспев:
— Наши челны в ход пошли!
— Наши челны пошли в ход! — исправил другой.
— Живей! Навались! — скомандовал Гай. Гребцы молоды и сыты, вода плещется за бортом, и всех увлекает это стремительное движение. В песне участвуют все до единого, ритм захватывал помимо воли: пели не люди, пели мышцы.
Каждая мышца играла, черные спины отливали голубизной неба, и узкие пироги неслись по реке. И каждый человек чувствовал, что еще одно сильное движение — и все выскользнут из воды и дружной ватагой ворвутся на небо. Доктор де Гаас снабдил Гая пропуском в гипносерий, место изоляции больных сонной болезнью. Он был расположен близ поселка, где они высадились. Это — последняя остановка на реке: вещи уже грузятся на автомашины, чтобы доставить на лесную концессию. Там Гай наберет двадцать три носильщика. К вечеру намечена остановка в деревне у края нехоженого Итурийского лесного массива, утром они выступят дальше и к ночи разобьют бивуак уже в джунглях: лес замкнется и отрежет горстку людей от остального мира. Отступать будет некуда, и они пойдут только вперед и вперед.