В старой Африке
Шрифт:
— Ну, что же ты! — закричала мать. Она вдруг побледнела, как мел.
Сын переступал с ноги на ногу.
— Ты не сын своего отца! Трус! — И мать подняла руку, чтобы дать сыну пощечину.
Сбросив пальто и ботинки, Гай прыгнул в воду. Мать протянула ручку зонтика, которую он крепко схватил одной рукой, а упавшего — другой. Он видел над собой большие глаза— светло-серые, ставшие вдруг черными. Когда мальчики выбрались на берег, мать обняла их и заплакала…
Гай вспомнил, как однажды, показав матери новые рисунки, он сидел на полу, положив голову на родные, теплые колени. Мать гладила волосы сына, и его охватила сладкая дремота.
— Ты знаешь, Гай,
— Чего? — сквозь дрему тянет сын, нежась под лаской тонких пальцев. — Моря?
Пауза.
— Нет, — задумчиво прошептала мать, — не моря. Хотя твой отец погиб на море. Я хочу, чтобы люди были другими. Я думаю не только о твоем отце, но и о моем брате… О тех матросах перед пустой могилой… О всех людях… Я хочу, чтобы они лучше жили. Гай… Чтобы они поняли что-то…
— Но что именно, мама?
— Я сама не знаю. Этого никто не знает вокруг, и все живут так плохо…
Она взяла голову сына, повернула к себе и, наклонившись, долго смотрела ему в глаза. Потом проговорила страстно:
— Но ты, ты, Гай, должен узнать. Ты должен, мой мальчик! Помни: я ращу тебя только для этого! Стань искателем и найди светлую правду! Обещаешь?
Незадолго перед войной в этих местах случилось страшное наводнение: ночью в сильную бурю море прорвало плотину и затопило деревни. В неприглядной тьме плавали люди и скот, люльки с детьми и кресты с могил. Гаи смог приехать Роттердама, только когда немного откачали воду. В кустах он нашел тело матери: она лежала навзничь, глядя невидящими глазами в небо, на губах светилась улыбка, руки судорожно прижимали к груди раму, в которой уже не осталось фотографии. Но лента кружев сохранилась, она обвилась вокруг груди матери, и сын прочел знакомое слово: «Герой».
Оставшись сиротой, подросток по примеру отца поступил юнгой на корабль. Началась тяжелая трудовая жизнь. Но для здорового парня физический труд — радость, а опасности матросской жизни кажутся лишь романтикой, которая украшает существование. За годы плавания молодой человек пережил три кораблекрушения; все на парусных судах, зимой и ночью. Три раза в жизни он, вынырнув на поверхность, видел над головой падающий снег, а вокруг — ревущее море. Описать свои переживания он не смог; он даже редко вспоминал ужас этих мгновений… Но забыть их было нельзя, потому что испытания на море оказались жизненной школой.
Была у молодого моряка и тайна — рисование. С непреодолимой силой страсть к рисованию принуждала Гая брать в грубые пальцы карандаш или уголек и украдкой делать зарисовки того, что он видел вокруг себя. Потом он купил акварельные краски и, не обращая внимания на насмешки товарищей, все свободные часы отдавал упорной работе — ощупью искал пути к овладению техникой. Купил объемистый самоучитель, и дело пошло быстрее. Наконец с сердечным трепетом приобрел мольберт, палитру, масляные краски и холст: это был первый по-настоящему счастливый день после смерти матери.
Однажды случайный пассажир обратил внимание на работы молодого художника-моряка и рассказал, как ему следует попытаться найти путь к публике. Время шло, Гайсберт ванЭгмонд побывал во всех частях света, в Австралии удачно выставил пейзажи, написанные на Шпицбергене, а яркие акварели, вывезенные с Цейлона, дали ему новую радость — в Нью-Йорке в газетной заметке было вскользь упомянуто его имя! Позднее он увлекся фотографией и попробовал писать к своим работам тексты, нечто вроде коротеньких новелл. Редакции их заметили. Гайсберт стал известным разъездным корреспондентом Международного агентства печати и
Раза два в Нью-Йорке и Париже Гайсберт едва не женился. Это были милые девушки, но бедные, как и он сам: они шли по жизни словно по канату в цирке — внизу всех подстерегала пропасть безработицы. Пока жених копил деньги, невесты успевали выйти замуж за других, уже скопивших капиталец, в этом мире борьбы они боялись упустить свое счастье.
Теперь, сидя в парижском парке, Гайсберт представлял свою жизнь, как хвост пузырей за идущим судном.
Луна канула в пласты горячей пыли. Стало совсем темно, только небо над городом окрасилось багровыми бликами. Большой человек встал, некоторое время глядел на тусклые звезды, потом засмеялся: «Да здравствует путевка в ад!» — и бодро зашагал к выходу.
Глава 2. Первое знакомство
Если особенности всех средиземноморских портов сложить вместе и хорошенько перемешать, получится предвоенный Алжир — торговый порт без собственного национального лица — ни французский, ни арабский. Как всякий южный город у моря, он группами и рядами белых домов, словно пенными гребнями волн, ниспадает к синей воде. Издали он похож на французский Марсель, испанскую Барселону, итальянскую Геную, греческий Пирей. Бульвары, кафе с пестрыми тентами над столиками на тротуарах, шумная толпа — все это напоминает Францию, только итальянцев и испанцев здесь значительно больше. А арабы? Да, они работают в порту, чистят прохожим обувь в центре города, и не раз, проходя мимо заднего подъезда большой гостиницы, Гайсберт ванЭгмонд видел арабов, разгружавших мясо и овощи. Говорили они вполголоса и явно спешили поскорее закончить дело и убраться прочь.
Есть тут, как и всюду на Ближнем Востоке, пестрый и крикливый местный рынок, а близ него — сырые улочки, похожие на щели; обычно они узкими лестницами поднимаются вверх к окраинам или спускаются вниз к центру. Но эта, зажатая в тиски белого сияющего города арабская часть показалась ванЭгмонду неестественной и даже неуместной — как музейное гетто, сохраняемое на забаву туристам.
«Не то, не то, — с раздражением повторял он себе. — Мне нужна настоящая Африка и подлинная жизнь. Видно, настоящий арабский Алжир — это не город, а провинция, где французов мало, это — Сахара. Надо скорее перевалить через горы и вырваться на волю, в пустыню! Там я найду то, что ищу. А здесь только теряю время — смотреть или слушать здесь нечего!»
Однако он ошибся: где люди, там всегда есть что посмотреть и послушать!
Город Алжир запомнился ванЭгмонду по трем случайным встречам. Вначале они показались ему не стоящими внимания, но позднее, после знакомства с настоящей Африкой, выросли до значения символа: три сценки, хорошо отобразившие то, что ему пришлось увидеть позднее.
На другой день после прибытия, слоняясь с фотоаппаратом по убогим переулкам арабской части города, Гай увидел двух одетых по-европейски молодых людей, бегущих сквозь толпу от французских полицейских. Падкая на зрелища и бестолковая толпа случайных зевак ловко расступилась перед бегущими и не менее ловко сомкнулась за ними, прикрыв собою беглецов. Гаю даже показалось, что до появления этих молодых людей прохожих было мало, и тут они будто выросли из-под плит мостовой и стали стеной перед полицейскими. Сыпались удары, звучали хриплые французские проклятия, но молчаливые прохожие, не сопротивляясь, подставляли головы, спины и плечи, путаясь в ногах у преследователей и создавая толчею. Молодые люди скрылись. Разъяренные полицейские потащили на расправу случайно захваченных людей.