В старой Африке

Быстролетов Дмитрий Александрович

Теперь в свою очередь покраснел Лионель.

— Местный обычай… — пробормотал он. — Хозяева поют в честь гостя приветственную песнь…

Глаза Лоренцо злобно блестели. Это были странные глаза на опустошенном лице… Кто он? Где Гай видел такие лица? На кого он похож? И услужливая память развернула перед ним бесконечную портретную галерею… И вдруг он вспомнил: в Италии!

Разгром под Капоретто… Развал итальянской армии… Полный хаос, растерянность и отчаяние… Конец всему, и как выход— Муссолини и фашизм. Из бывшего офицера родился

похититель автомобилей, уголовник, пьяница и шпион. Зажатый в лапах полиции, опустившийся человек получил «для вида» липовый титул и был заброшен в Сахару.

Граф изобразил на лице любезную улыбку:

— Вы вспомнили что-то приятное, геер ван Эгмонд? — О, да… Нашел наконец подлинную сахарскую экзотику!

После обеда Гай пошел отдохнуть, но вдруг вспомнил слова Лионеля о дуаре. Подумал, вздохнул и поплелся искать капрала. И в самом деле, Сахара — это мертвое царство солнца и жары — так какой смысл смотреть ее вечером?

— Простите, мсье, — остановился вдруг капрал, когда они Уже направились к воротам. — Нам нужно захватить еще одного спутника.

Он рысцой побежал к офицерскому домику и вернулся с вертлявой белой собачкой.

— Это Пиф, любимец господина младшего лейтенанта Де Роэля. Мсье де Роэль желает, чтобы Пифа водили иногда прогуляться за стены.

В руке у капрала на шелковых ленточках болтались щегольские ботиночки для грудного младенца — пара красных и пара желтых. Сайд присел и стал, пыхтя и обливаясь потом, прилаживать обувь на собачьи лапки.

— Зачем? Ведь будет тяжело идти!

— Конечно, но песок такой горячий, что собачка обожжет лапки. Без ботинок Пиф и сам не пойдет, он уже ученый.

Крепость представляла собой группу построек и навесов, обнесенных высокими глинобитными стенами. Она казалась Гаю до крайности накаленной, но там все-таки можно было жить, спрятавшись от прямых солнечных лучей. Но когда они вышли за ворота, Гай сразу же прикрыл глаза рукой от нестерпимо режущего света. В лицо ударил обжигающий жар. Воздух поднимался струйками, и все вокруг как бы шевелилось: дрожали близкие стены крепости, извивались невдалеке стройные стволы пальм, пошатывались дальние горы. Но это движение было мертвым и лишь подчеркивало страшную безжизненность окружающего.

Вот она — пляска Серой Смерти!

Сто шагов до становища показались длинной дорогой. Гай тащился, неся на голове и плечах невыносимый груз солнечных лучей. Подошвы горели. Молча подошли они к первому шалашу, разбитому в жидкой тени пальм. Слабый огонек тлел под ржавой консервной банкой, в которой варилась мутная похлебка. Оборванная женщина, сидя на корточках, терла горячим песком грудного младенца, отчаянно визжавшего не то от боли, не то от испуга.

— Купает ребенка, мсье, — пояснил капрал.

— А воды разве нет?

— Воды хватает только для питья. Каждый член семьи получает паек на день. Вода раздается всем, вплоть до ребят.

— А если кто-нибудь от жажды выпьет весь паек?

— Этого не

бывает — здесь умеют ценить воду. С детства приучаются расходовать ее глотками.

— Ну, а если ребенок прольет свой паек?

— Невозможно, мсье.

— Полноте, Сайд, ребенок всегда останется ребенком.

— Не здесь, мсье.

— Так может же лопнуть кувшин?

— Его владелец останется без воды.

— Даже если он ребенок? И никто ему не одолжит воды? Капрал пожал плечами.

— Гм, что значит — «одолжить свою воду»? Я не понимаю! — тихо сказал он.

Женщина терла младенца, не поднимая головы.

— Спросите, как зовут девочку?

Сайд перевел вопрос. Мать, не отвечая, продолжала заниматься ребенком. Тогда капрал слегка тронул ее носком сапога и грубо повторил вопрос. Женщина подобрала под себя ребенка, втянула голову в плечи и замерла.

— Что она — глухая, что ли?

— Боится.

— Чего ей бояться?

Сайд неопределенно повел в воздухе рукой, но ничего не ответил. Они побрели дальше. Там и сям сидели или лежали люди — одни лениво отмахивались от мух, другие играли в кости, но вяло, словно нехотя. Только у одной палатки группа мужчин, громко ругаясь, чинила сбрую. Гай подошел ближе, надеясь увидеть оригинальные изделия. Напрасно — сбруя была армейская.

— Наш каптер дает из крепости, — пояснил Сайд.

Люди были одеты в рваное армейское тряпье — кто в рубашку, кто в трусы. На одной лохматой голове торчала засаленная фетровая шляпа с дырявыми полями.

— Странно… Не видно ни бурнусов, ни тюрбанов!

— Да, заснять здесь нечего. Одна рвань. Приезжие господа ругаются. В Париже все красивее, правда, мсье?

— Почему они не носят своих национальных костюмов?

— Откуда же их взять? Раньше туземцы сами обслуживали себя: ткани шли из Египта и Судана в обмен на гвинейское золото, шкуры и слоновую кость. Здесь, в Сахаре, население жило с перевозок: на караванных путях кипела большая торговля— она кормила и мегаристов, и воинов-охранников, и проводников, и поставщиков воды, пищи и приюта. Всем хватало работы, люди были нужны и поэтому жили сытно. Хорошо жили, весело! А теперь грузы идут на машинах, услуги туземцев никому не требуются. Сахара пустеет. Эти бездельники и оборванцы — лишние люди… Только мешают…

— Гм… Мешают… Однако они у себя дома!

— Считайте как хотите, мсье. Я полагаю, что у них и дома теперь нет. Был, да весь развалился. Здесь процветали ремесла— производили оружие, обувь и кожи, даже ювелирные изделия. А теперь предметы обихода делать невыгодно — дешевле купить фабричные. А на безделушки денег нет. С этим все кончено, мсье.

— Однако же и покупной одежды не видно.

— Да, конечно, заработка не хватает… Приходится жить подаянием. Мы бросаем, они подбирают.

Гай бродил между шатрами. Всюду то же — нищета, молчание, серая пыль. «Вот тебе и сахарская экзотика, черт ее подери! Сахара — без экзотики!»