В споре со временем
Шрифт:
Мне же эта пьеса нравилась. Неубедительным и лишним я считала только желание Алекса остановить развитие науки.
Теперь я понимаю, что для меня немалое значение имело то обстоятельство, что за многими персонажами пьесы вставали живые и близкие мне люди.
Так, Маврикий - это, в значительной степени, мой дядя В. К. Туркин. Тут и многие детали его биографии, и черты характера, и трагическая коллизия - разлука с дочерью, которую он столько лет не знал. Дочь Маврикия Альда - во многом моя двоюродная сестра Вероника.
Создавая
И, наконец, Алекс - во многом мой муж.
Генерал, Тербольм, Синбар и всё остальное "учёное" окружение Филиппа придуманы.
Имена, фамилии - на неопределённый иностранный лад, чтобы дать почувствовать, что действие происходит в середине XX века где-то "на нашей планете". Из-за того же в пьесе "нейтральный", почти плоский язык, на чём автор потерял очень много.
Н. П. Акимов, руководитель ленинградского Театра комедии, которого Солженицын попросил вынести решение, "достойна ли эта пьеса сцены, или печати, или печки", ответил: "Пьеса Ваша мне понравилась". Но... посоветовал обратиться к вахтанговцам...
Гораздо откровеннее директоров театров и режиссёров высказался один наш приятель: "Читал с интересом, но второй раз не читается. И дело совсем не в женских образах, а в странном драматургическом мышлении автора".
Разрешения житейского конфликта в пьесе, действительно, не происходит. Герои настолько абстрагированы от живой жизни, что и рассуждения их потому, вероятно, глубоко и не задевают читателей, а значит, и не задели бы зрителей. Что касается, главным образом, Алекса, то он запрограммирован для выступления в качестве "рупора авторских идей". К тому же, если у Филиппа есть какая-то житейская программа, пусть даже неправильная, то у его антипода - "положительного" героя Алекса есть только негативная житейская программа: отрицаю это, не хочу того! Ему нужны чисто абстрактные вещи. Когда Алекс берётся за "кибернетический социализм", то ждёшь, что и в этом он быстро разочаруется.
Сейчас следует добавить, что эти абстрактные идеи совести и добра оказались и у самого автора довольно нежизнестойкими.
Придёт время, и он допустит, что совесть есть "чувство факультативное", что, оказывается, можно "и нарушить обещание и использовать во вред доверчивость!"
* * *
Чтобы писать, чтобы написать всё, что задумано, а может, и сверх того,- нужно во что бы то ни стало быть здоровым! Нужно хорошее самочувствие. В здоровом теле здоровый дух!
Обычные занятия утренней гимнастикой, конечно, не устраивали Александра. Он требовал и здесь чего-то отличного от того, чем занимаются все или многие. И вдруг пришли... йоги!
Увлечение
Солженицын отдавал должное тому, что Панин уже делает 900 полных дыханий в сутки, многие часы ходит на лыжах только "на полных дыханиях", каждый день после работы продол-жительно стоит на голове, считая удары метронома, но в результате врачи констатировали "предынфарктное состояние и обещали II группу инвалидности".
До инфаркта дело не дошло, но однажды после длительного "йоговского" голодания Панин всё-таки угодил в больницу. Как питается он сейчас в Париже и стоит ли по вечерам на голове,- не ведаю...
Что же касается Александра, то хотя и с меньшим энтузиазмом, но свой комплекс "йоговских" упражнений он по утрам, вероятно, и сейчас продолжает.
* * *
С осени 1959 года мы жили уже без соседей. Летом мы перевезли из Ростова тётю Нину и тётю Маню. Тётушки в Ростове жили одни. А ведь им было уже за 70! Всё трудней становилось вести хозяйство, обеспечивать себя самым необходимым. А тётя Нина после Экибастуза и Кок-Терекской ссылки стала и для Сани совсем родной.
Поездка за тётушками осталась у нас в памяти не только благодаря сборам, хлопотам, контейнерам, старинной мебели, которую не пропускали двери, и она опускалась во двор через окна и соседский балкон. У нас произошло много радостных и душевных встреч. Самая главная - с Виткевичами: уже во множественном числе!
У Николая подходила к концу работа над диссертацией. Параллельно он успевал участвовать в жарких научных спорах с "авторитетами".
Правда, в эти дни ему пришлось проявлять себя в другом качестве: самоотверженного, безотказного грузчика.
Встречаясь с Николаем и его женой Эгдой, Эмилем Мазиным, мы чувствовали себя совсем молодыми, будто бы не было ни войны, ни разлук, будто бы мы - ещё студенты. Не мешало даже то, что студенткой была уже дочка Мазиных Наташа, та самая, которую я видела крохотной на пристани в Баку во время нашего с мамой бегства от немцев в 1942 году.
Отныне мы владельцы всей квартиры. Будем с мужем жить в комнате, которая раньше принадлежала соседям: она вдвое больше той, которую мы занимали прежде.
Моя мама по-прежнему - хранительница семейного очага. Тёти стали её помощницами. На мне хозяйственных дел мало. Но уж обязательно каждую осень солю, мариную. Закупоренные банки с огурцами, помидорами, даже сливами не переводились зимой в нашем подзоле. А в буфете - запас свеженаваренного мамой варенья, особенным любителем которого был муж. На муже - заготовка на зиму картофеля, овощей, дров, их пилка и колка. Сначала его напарником по пилке дров был дворник моего института, Павел Алексеевич, а потом стала я. Почему не пробовала раньше? Очень даже приятно и не так уж трудно! Любим считать с мужем, сколько движений туда-сюда требуют особенно толстые брёвна...