В споре со временем
Шрифт:
И у меня сложилась хотя и небогатая, но цельная и довольно стройная картина.
Но настал вечер, когда я услышала по радио главу о следствии из "Архипелага". В ней не было ничего нового для меня, да и сам текст был знаком. Но что-то в нём поразило меня и заставило задуматься. Слаженная, казавшаяся безупречной картина словно заколебалась...
А потом - тоже по радио - я узнала об интервью Николая Виткевича для американской газеты "Крисчен сайенс монитор" и мне пришлось взглянуть на давние события другими глазами и дать им другое толкование...
Но не будем забегать далеко вперёд.
...Следователь - капитан Езепов. Допросы ведутся в его просторном кабинете. Кроме двух капитанов, здесь молчаливо присутствует маршал портрет Сталина ко весь рост висит на стене. Иногда в кабинет приходит приятель Езепова, видимо, тоже следователь. Они сидят на диване и о чём-то беседуют, пока Солженицын обдумывает очередной ответ.
Допросы происходят вечером и ночью. Выспавшись днём, следователь звонит жене и предупреждает, что вернётся лишь к утру. Сердце у подследственного падает: снова бессонная ночь.
Недосыпание, яркий свет в боксе так подавляют Солженицына, что он кажется самому себе предельно несчастным, потерянным, погибшим.
Поначалу подследственный пытался придерживаться той же тактики, что и Глеб Нержин из "Круга первого" - говорить то, что было на самом деле. Но "...следователь не верил, что моя пятьдесят восемь-десять потянулась с изучения диамата,- рассказывает об этом в романе Нержин своему другу Рубину.- Живой жизни я не знал никогда, книгоед, каюсь, но я сравнивал и сравнивал эти два стиля, эти два пера, эти два способа аргументации..." (Имелись в виду тексты произведений Ленина и Сталина).
Итак, следователь не верил и пришлось менять тактику поведения.
Это было вызвано и тем, что "помутнённым мозгом должен был сплести что-то очень правдоподобное" о встречах с друзьями. Да и не только о встречах. Обо всём. И это "очень правдоподобное" должно было убедить следователя в его, Солженицына, "простоте, прибеднённости, открытости до конца". (Из "Архипелага".)
Отсюда и готовность отвечать на вопросы. Правда, Езепов даёт свои, жёсткие формулиров-ки ответов. Прочитав протоколы, может быть, кое-что в них исправив, Солженицын их всё же подписывал. Позже, при реабилитации, когда ему покажут эти протоколы, он с трудом поверит, что мог подписать такое! Но... подписывал. Следователя нельзя сердить! От него зависит, как будет выглядеть обвинительное заключение. Солженицын, по сути, придерживался той же нехитрой линии, что и его будущий герой Иван Денисович:
"Расчёт был у Шухова простой: не подпишешь - бушлат деревянный, подпишешь - хоть поживёшь малость. Подписал".
Главное, что "избежал кого-нибудь посадить. А близко было".
Знакомясь с обвинительным заключением, Солженицын узнал, что имеет право приносить письменные жалобы на неправильное ведение следствия. Он хочет воспользоваться этим правом и написать жалобу. Он недоволен жёсткими, казёнными формулировками, в которых следователь излагал его ответы. Ему не отказывают. "Ну что ж, давай всё сначала!" - говорит ему следователь.
...Сначала?! Нет. Лучше умереть... Где-то май... На бронзовые часы на камине упал первый
Итак, следствие закончено. Солженицын в кабинете прокурора подполковника Котова, который должен наблюдать за правильностью ведения дела. Тот лениво перелистывает папку с протоколами и вещественными доказательствами. Усталость Котова передаётся Солженицыну. И он попросил только снять одиннадцатый пункт. Какая же группа - ведь по делу проходят только двое! Подполковник Котов разъясняет, что даже полтора, мол, больше одного. А значит - группа!
Так описывает следствие Солженицын. Кажется, что всё просто и понятно. И согласуется с тем, что я знала и раньше... Но почему же январской ночью 1974 года, когда я слушала по радио главу "Следствие" из "Архипелага", текст её в чём-то прозвучал для меня по-новому?..
"Слава богу, избежал кого-нибудь посадить. А близко было!"... Что значит... "близко было"? Прежде я как-то никогда над этим не задумывалась и считала даже эти строки некоторым преувеличением.
А как непохожа на весь облик Александра Исаевича эта просьба: не бросать камень в тех, кто оказался слаб на следствии!
Не только мне известно, как нетерпим Александр Исаевич к малейшим проявлениям слабости, как требует ото всех и каждого беспрестанных жертв, отказывается прощать что бы то ни было кому бы то ни было.
Не так давно он обрушился на Якира и Красина за то, что они "раскололись". Не оклеветали кого-нибудь, не подписали ложные показания, а просто раскаялись в совершённом ими. А известное письмо к Патриарху, где служителям культа ставятся в пример первые христиане, готовые жертвовать жизнью в яме со львами!
Уже поселившись в Европе, Солженицын упрекает то одного, то другого в тех или иных "грехах" - истинных или мнимых: то Медведева, то Ростроповича, то Решетовскую...
А здесь, при описании собственного следствия,- такая апелляция к терпимости, прощению, кротости!..
Раньше всё казалось понятно. А теперь?..
И, вдруг, из глубин памяти выплыл очень грустный и очень радостный день, когда пришло мне в Ростов первое, сложенное маленьким треугольничком письмецо от мужа-заключённого, нацарапанное плохо отточенным карандашом...
Нет, всё-таки побеждала не грусть, а радость! А мама почему-то ещё и испугалась. В письме были строки: "Сколько неизъяснимой радости доставили мне листики, написанные твоей рукой. Я узнал таким образом, что ты жива, здорова и свободна..."
– Как он может так писать!
– воскликнула мама.- Значит, тебя тоже могли арестовать?.. Почему ты вдруг могла быть "несвободна"?
Мне же эти слова показались совершенно естественными. Арест, как я догадывалась, был связан с перепиской между мужем и Виткевичем. Поэтому Солженицын вправе был предположить, что интересовались и другими его корреспондентами. Может быть, ему даже говорили на следствии, что я арестована. Понятно, что он нервничал. Теперь успокоился.