В споре со временем
Шрифт:
То, что произошло следом, было невероятно! Жёсткий голос произнес:
– Вы арестованы.
– Этого не может быть!
– крикнул Солженицын.- За что?..
– Вы арестованы!
– Погодите!
– Травкин властным жестом остановил контрразведчиков и, глядя на своего бывшего подчинённого, сказал просто, как будто ничего не происходит:
– Солженицын, у вас есть брат на Первом Украинском фронте?
Большего он сказать не мог. Но этого было достаточно. Брат - это Виткевич. Он и Кока... Неужели из-за этого? Их переписка... Разве что "Резолюция"?!
Его ведут к двери.
– Остановитесь!
– доносится голос генерала.
– Солженицын, желаю вам... счастья...
В машину. П-о-е-х-а-л-и!..
Уже не с Востока на Запад, а с Запада на Восток...
Навстречу поезду мчались платформы с танками и пушками. Поток людей, оружия, продовольствия, снарядов неудержимо лился туда, к последним рубежам войны, штурмовать которые будут без артиллерийского капитана, два года шедшего со своей армией от сердца России - с Орловщины до самого "рейха", и вот так глупо оступившегося...
Солженицына конвоируют офицер и солдат.
Попутчики в поезде ни о чём не догадываются. Едут вместе трое военных. Один без погон. Да мало ли почему! С конвоирами заключено "джентльменское соглашение": с ним не будут обращаться как с арестованным, а он не будет делать глупостей.
Однажды, когда уже переехали бывшую границу, Александр разговорился с девушкой. Болтал какую-то чепуху. Конвоиры не мешают. А он просит девушку не пугаться, не меняться в лице. Девушке это плохо удаётся. Офицер, что-то заподозрив, пересаживается поближе. Но Александр успел сказать главное.- Он арестован. Надо сообщить жене, что он жив, что его видели. Ростов, Средний, 27, Решетовской.
У девушки такое хорошее лицо. Такие добрые глаза. Только теперь ещё и испуганные. Напишет?.. Побоится?.. Может, не запомнила? не расслышала?.. Со страху не поняла, в чем дело?..
А может, и написала, да письмо не дошло. Время военное. Всякое бывало.
Последние метры свободы... И тяжёлые двери, впустив его, захлопываются.
Первая ночь на Лубянке описана в "Круге". С Солженицыным произошло всё то же, что произошло с его литературным персонажем Иннокентием Володиным. Обыск, изъятие личных вещей, множество мелких процедур, камера-бокс с ослепительно ярким электрическим светом.
Вероятно, и Солженицына в какой-то миг "потянуло узнать, который час". Он поднял руку к карману гимнастёрки и сделал открытие...
"ВРЕМЕНИ БОЛЬШЕ НЕ БЫЛО".
* * *
Кончилось следствие.
В общей камере на Лубянке - не то что в боксах. Здесь есть окна, хотя и забранные в деревянные ящики. Но клочок неба всё же виден. Всё чаще по вечерам этот клочок неба расцвечивается алыми, золотистыми, изумрудными стрелами, звёздами, фонтанами сияющих брызг. В камеру глухо доносится гул пушек. Это - салюты! Ещё шаг на запад! Что значит для великой армии какой-то артиллерийский капитан! И без него дойдут до Берлина!
И, наконец, день, который чем-то неуловимо отличается ото всех предыдущих. Несколько сбит режим: время завтрака,
И кто-то в камере роняет: "а значит, и амнистия..."
Так ли думал мой муж встретить этот день, когда писал мне в августе 44-го года:
"...первое мгновение - весть о конце войны - будет самым ярчайшим блаженным днём в жизни каждого".
А в первую годовщину Победы вспомнил он в письме из лагеря, как шестеро на Лубянке смотрели, уже лёжа в постелях, на маленький клочок неба вверху окна, исчерченный фиолетовыми лучами прожектора, озарённый вспышками, и радовались, что остались живы, и свято вспоминали тех, кто сложил свои русские головы, не дожив до этого дня.
С Лубянки Саню переводят в Бутырку. Его ввезли туда в "воронке", а потому он не видел страшной кирпичной стены, пугавшей прохожих. А внутри не так уж плохо. Часы проходят в интересных беседах. Биографии, биографии... Люди, которые могли бы начать сейчас с энтузиазмом трудиться, чтобы скорей восстановить страну после войны,- вместо того играют в шахматы, читают беллетристику, занимаются воспоминаниями, острят...
Работать никто не заставляет. А кормят вполне сносно. "Санаторий "Бу-Тюр" (такие знаки на выданном им белье)!
Именно здесь 27 июля выслушал мой муж приговор:
"Восемь лет исправительно-трудовых лагерей по статье 58-10 и 58-11..."
В Бутырках ему разрешили написать родственникам в Москве, если таковые имеются, что они могут приносить передачи. Особой необходимости в этом нет. Но ведь это способ дать знать о себе! Память легко восстанавливает адрес Вероники Николаевны Туркиной - тёти Верони: Малая Бронная, 42/14, квартира 10...
* * *
Они - арестованы. Арестованы оба. Арестованы из-за писем друг другу думала я, держа в руках пачку конвертов.- Сэры доострились! Вот во что вылилась встреча на фронте, которой мы так радовались...
Никто из командиров не ответил мне. Молчал Пашкин. Не ответил Лиде Мельников. Только у сержанта Соломина хватило мужества.
Я усиленно готовилась к сдаче кандидатского минимума, превозмогая горе, которого не умела скрывать. О том, что пропал муж, знали аспиранты, знали сотрудники кафедры, знали мои учителя. Я прежде часто пересказывала им Санины письма, порой даже читала отрывки из них. Все сочувствовали мне.
Экзамены как-то сгрудились. Я должна была сдавать все три на грани июня - июля. Но тут-то и ворвались в мою жизнь события...
25 июня принесли срочную телеграмму:
"Саня жив здоров подробности сообщу. Вероника".
...Быть может, все наши опасения ложны? Телеграмма звучала так оптимистически...
Рисовалось: Саня проезжал через Москву в особом эшелоне. Либо он сам, не имея права писать, успел побывать у Туркиных на Малой Бронной, либо попросил кого-нибудь сообщить им.