В руках врага
Шрифт:
– Спасибо, гражданин коммандер.
Звук собственного голоса удивил ее: он прозвучал слегка хрипло, словно она разучилась управляться с голосовыми связками, и вместе с тем настолько естественно и обыденно, что ей показалось, будто он принадлежит не ей. Выбросив из головы мелочную дурь, Хонор прокашлялась, но это не слишком помогло.
– Прошу передать вашему командиру мою искреннюю благодарность за заботу о наших людях… Прежде всего о раненых, – сказала она.
Люшне хотел было ответить, однако не нашел подходящих слов и, отступив в сторону, указал Хонор на люк.
Она двинулась в указанном направлении. Шаг ее утратил обычную упругость, но не физическое состояние было тому виной. Точнее сказать, она чувствовала колоссальное гнетущее бремя и понимала, что
Алистер МакКеон шагал рядом с ней, и она чувствовала, что он страдает еще сильнее. Утешить его было нечем: в настоящий момент он чувствовал себя отцом, потерявшим любимое дитя – и не важно, что он ни в чем не виноват.
Позади нее держался Лафолле, чье отсутствующее выражение лица могло сбить с толку кого угодно, но не воспринимавшую его эмоции Хонор. Волна такой же горечи исходила от Джеймса Кэндлесса и Роберта Уитмена: грейсонские телохранители сознавали свою неспособность защитить ее и считали себя покрытыми несмываемым позором.
Хонор хотела бы приказать им прекратить переживать, упросить – раз уж они не могли защитить ее ни от чего другого – спасти ее от их отчаяния, однако не имела права отдать такой приказ, даже если бы он мог быть исполнен. Чувства, которые терзали ее душу, проистекали из их безграничной, самоотверженной преданности, и она не могла позволить себе усугубить муку этих людей, сказав им, что, страдая, они причиняют страдания и ей.
В сложившейся ситуации она сделала для них все, что могла, назвав их грейсонскими морскими пехотинцами. Когда Хонор сообщила Люшне, что Лафолле является полковником, а Кэндлесс и Уитмен – лейтенантами морской пехоты, МакКеон удивился, но благоразумно промолчал. Он решил, что она пошла на эту уловку, чтобы не разлучаться с телохранителями, когда офицеров отделили от старшин и рядовых, но был прав только отчасти.
Грейсонское слово «гвардеец» имело множество значений: так именовали силы внутренней безопасности, полицейский персонал, вооруженные силы ленов и личную охрану землевладельцев. Корпус гвардии лена Харрингтон, бойцы которого тоже именовались гвардейцами, по существу, состоял из двух формирований, одно из которых входило в состав другого. Отряд телохранителей насчитывал всего пятьдесят человек, ибо именно таким числом гвардейцев конституция Грейсона ограничивала персональную охрану землевладельца. Гвардия лена как целое включала в себя и эту личную охрану, и все службы безопасности и охраны порядка. При всем существенном различии функций этих служб, отвечавших за безопасность землевладельца или за поддержание общественного порядка на территории лена, гвардейцами назывались бойцы обоих подразделений. В случае необходимости отряд личной охраны доукомплектовывался гвардейцами лена, но больше пятидесяти телохранителей Хонор иметь не могла, ибо Протектор Бенджамин Великий в течение четырнадцати лет вел одну из жесточайших гражданских войн в истории человечества не для того, чтобы его сыну или внуку пришлось начинать все сначала. Обученные личные дружины землевладельцев составляли ядро вооруженных сил всех участников гражданской войны, а когда ей был положен конец, конституция установила потолок численности этих персональных легионов. Более того, Протектор предпринял еще одну меру предосторожности, присвоив каждому гвардейцу-телохранителю офицерское звание общепланетных вооруженных сил.
В теории, коль скоро все гвардейцы-телохранители являлись армейскими офицерами, Протектор мог призвать всю личную гвардию враждебно настроенного землевладельца на службу, оставив его без персональной охраны. А поскольку каждый землевладелец подбирал в личную охрану лучших из лучших, силы обороны планеты вдобавок располагали превосходным кадровым резервом.
Правда, задумка Бенджамина удалась не полностью. При одном из его не столь властных преемников Верховный суд планеты вынес решение, согласно которому – в силу того, что гвардейцы-телохранители получают свои офицерские патенты благодаря службе в гвардии, а в гвардию поступают, принося клятву верности землевладельцу, – преимущественное право на их службу принадлежит
Это выхолостило смысл реформы Бенджамина, но соответствующие законоположения сохранили силу. А поскольку отряды морской пехоты Грейсона считались армейскими подразделениями, которые лишь придавались тем или иным кораблям, а Лафолле, Кэндлесс и Уитмен имели армейские офицерские звания, с юридической точки зрения их вполне можно было считать офицерами морской пехоты. Конечно, данное утверждение основывалось лишь на своеобразии внутреннего законодательства Грейсона, однако оно не являлось откровенной ложью, а поскольку личные дела всех трех телохранителей остались на «Альваресе», у хевенитов не имелось оснований подвергать его сомнению.
Но удовлетворение от того, что ей удалось выдать гвардейцев за морпехов, было лишь искоркой в море поглощавшего Хонор непроглядного мрака. Горечь поражения и жгучий стыд терзали всех оставшихся в живых мужчин и женщин. Разумеется, многие из них радовались тому, что уцелели, но даже это становилось для них фактором, усугублявшим чувство вины: люди стыдились казавшегося им позорным желания жить. И все эти эмоции изливались на Хонор через Нимица.
Закрыв глаза, она прижала кота к груди. Как и большинство пленных, следовавших за ней к шлюпочному отсеку «Катаны», он оставался в скафандре, отчего был слишком тяжел, чтобы занять привычное место на плече. Однако Хонор все равно несла его на руках и прижимала к себе, тщетно силясь заглушить накатывавший леденящими волнами, глумящийся над ее неспособностью избавиться от него, постыдный и неизбывный страх.
Между тем разум твердил ей, что она обязана одолеть боязнь именно потому, что ее опасения более чем обоснованны. А боялась Хонор того, что ее разлучат с Нимицем.
Хевы вполне могли счесть Нимица обычным домашним животным или – хуже того – опасным хищником. Возможные последствия внушали ей такой ужас, что она не решалась взглянуть опасности в лицо – однако и игнорировать ее никак не могла. Хонор не сняла с Нимица контактный скафандр в надежде на то, что его умение пользоваться столь специфическим устройством послужит достаточным доказательством разумности этого необычного существа. Кроме того, перчатки скрывали острые сантиметровые когти, один вид которых наводил на неприятные мысли. Возможно, ей удастся убедить хевенитов в том, что Нимиц является разумным существом и защитить его.
Возможно, удастся, а возможно, и нет. Новая волна страха заставила ее стиснуть зубы, и кот, воспринимавший состояние Хонор и прекрасно понимавший, в чем причина такого страха, ласково погладил ее по щеке передней лапой. Они оба оказались в ловушке телепатической связи, ибо разделенный страх подпитывал сам себя и становился еще сильнее. Однако Хонор чувствовала и его поддержку, и его любовь, и яростное неприятие всяческих попыток самобичевания.
Впрочем, она и сама не могла позволить себе раскисать и поддаваться панике. Ответственность за людей, оказавшихся в нынешнем положении в результате исполнения ее приказов, заставила Хонор при подходе к шлюпочному отсеку расправить плечи и поднять голову.
Выстроившиеся у переборок морские пехотинцы Народной Республики взирали на пленных без угрозы, но держа оружие наготове. Губы Хонор изогнулись в горькой усмешке: сколько раз ей приходилось видеть такие же караулы Королевской морской пехоты, надзиравшие за пленными хевенитами. Воинам королевы пристало пленять врагов, а не сдаваться им, и то, что «Принцу Адриану» удалось спасти конвой, не могло служить оправданием Хонор, не достойной доверия своей государыни.
Однако когда гражданин коммандер Люшне протянул ей руку, она крепко пожала ее, ухитрившись изобразить нечто, отдаленно напоминавшее улыбку. Как бы то ни было, Люшне и его командир обходились с пленными вполне достойно и заслужили лучшего, чем вымученная гримаса, но Хонор, не способная ни на что иное, надеялась, что неприятельский офицер это поймет.