В руках врага
Шрифт:
– Я и не подозревал, что уже так поздно, – сказал он, вставая, и взял шпагу. – Думаю, мне пора появиться на людях, а то ведь, наверное, скоро ваши гости начнут расходиться. – Пристегнув шпагу к поясу, граф улыбнулся, и любой посторонний наблюдатель счел бы эту улыбку обычным знаком светской любезности. – Позвольте мне проводить вас в бальную залу, – предложил он.
Хонор с такой же улыбкой поднялась с кресла и посадила Нимица на плечо.
– Благодарю, милорд.
С этими словами она, согласно грейсонскому этикету, оперлась о его плечо, и он повел ее к выходу из библиотеки.
Эндрю Лафолле последовал за ними, и его обычное настороженное спокойствие успокоительно контрастировало с тем
«Ничего не случилось, – мысленно твердила себе Хонор, шествуя рядом с графом Белой Гавани по коридору и непринужденно беседуя на отвлеченные темы. – Ничего не случилось!»
К тому времени, когда они подошли к дверям бальной залы, она в это почти поверила.
Глава 3
– Доброе утро, миледи.
Хонор повернула голову и подняла глаза. Приближение Александера она ощутила еще до того, как он вошел в залитую солнцем столовую.
– Доброе утро, милорд, – приветливо отозвалась она и, указав на накрытый стол, предложила: – Присоединяйтесь к нам, милорд.
– С удовольствием, – улыбаясь, ответил граф. – Тем более что блинчики пахнут просто изумительно.
Голос его звучал обыкновенно, отголоски чувств, проявившихся вчера вечером, не улавливались, и Хонор испытала истинное облегчение… за что тут же себя укорила.
– Это не блинчики, – сказала она и, когда он вопросительно поднял бровь, пояснила: – Это вафли. Ужасное блюдо: в том смысле, что они ужасно калорийны, ужасно вкусны, и я их ужасно люблю.
– Вафли? – переспросил Белая Гавань, словно пробуя незнакомое слово на вкус.
– Можете думать о них как о хрустящих блинчиках со сладкой прослойкой. Традиционный грейсонский деликатес. Диетическим это блюдо не назовешь, и у нас на Мантикоре, да и вообще в Звездном Королевстве вафель не пекут. Во время Расселения мы растеряли многие кулинарные традиции, а здесь, на Грейсоне, их сберегли. Наверное, в силу того, что местные жители – как вы, может быть, заметили – бывают несколько упрямы.
Она повернула голову, бросила взгляд на Эндрю Лафолле и игриво подмигнула его сестре. Когда Белая Гавань довольно кисло кивнул, эта парочка рассмеялась.
– Ну так вот, подозреваю, что рецепт вафель относится к тем реликтам прошлого, которые они решили сохранить во что бы то ни стало. Конечно, не исключено, что за века рецепт претерпел некоторые изменения, но биться на сей счет об заклад я бы не стала.
На сей раз вместе с Лафолле рассмеялся и Александер.
По части упрямства, равно как и приверженности традициям, жители Грейсона не знали себе равных. Их планета, единственная в заселенной галактике, продолжала использовать древний Григорианский календарь, хотя он совершенно не подходил для здешних планетарных суток и планетарного года. Если кому-то во Вселенной и удалось, обживая с помощью убогих технических средств враждебный, почти непригодный для обитания мир, сохранить не только древние обычаи, но и старинные рецепты, то, разумеется, только им.
Опустившись на стул напротив леди Харрингтон, граф Белой Гавани снова принюхался и обвел взглядом собравшуюся за завтраком довольно странную компанию. Нимиц, сидевший на высоком стульчике справа от Хонор, встопорщил усы, приветствуя гостя, и адмирал ответил ему кивком, после чего так же любезно кивнул сидевшей на таком же стуле рядом с Нимицем Саманте. Слева от Харрингтон сидела Миранда Лафолле, а третий высокий стул предназначался для Фаррагута. Белая Гавань имел дело с котами чаще большинства мантикорцев, ибо его семья издавна поддерживала тесные взаимоотношения с правящим Домом Винтонов, немалое число представителей которого – и коронованных особ, и принцев
Это еще что! – напомнил себе адмирал. Где-то здесь, во Дворце Харрингтон, пребывает еще одиннадцать шестилапых. Задумавшись о том, кто присматривает сейчас за котятами Саманты, Белая Гавань от всей души пожелал нянькам удачи и порадовался, что не относится к их числу. Налюбовавшись вчера на не в меру шустрых детенышей, граф понимал, что следить за ними – работенка не для слабонервных.
Мысленно улыбнувшись, он вновь с наслаждением вдохнул струившийся из открытых дверей кухни волшебный аромат. Восхитительные масляные обертоны убеждали его в том, что «вафли» окажутся именно такими, как и предупреждала Хонор: «ужасно» калорийными и «ужасно» вкусными. Покосившись на нее и приметив перед ней полную кружку какао, Белая Гавань невольно подивился: как столь явной сладкоежке удается сохранять такую стройную фигуру? Конечно, физические упражнения играют свою роль, но, должно быть, дело не только в них.
Хонор уловила его внимание и ощутила, что он о ней думает. Сами его мысли, разумеется, были ей недоступны, но она чувствовала, что это именно размышления, а не спонтанный эмоциональный всплеск, случившийся вчера вечером. На миг Хонор задумалась, радует ли ее эта разница, но тут же резко встряхнулась. Конечно, радует! По правде говоря, она провела не слишком спокойную ночь, а предстоявшая встреча с Александером за завтраком отчасти ее страшила. Мысли ее без конца возвращались к последним минутам разговора в библиотеке, и отделаться от этого было невозможно, словно от назойливого зуда. Она убеждала себя в том, что это была всего лишь случайная вспышка, к тому же граф Белой Гавани, человек разумный, разумеется, не станет давать воли чувствам, которые могут повлиять на служебные отношения…
Увы, в глубине души Хонор не слишком-то верила этим успокоительным суждениям.
Ситуация представлялась смехотворной. Ей уже больше пятидесяти стандартных лет, она давно не девочка-школьница, и в ее положении просто нелепо мучиться бессонницей, предаваясь размышлениям о том, что может означать неожиданное внимание со стороны мужчины, до сей поры не видевшего в ней женщину. Особенно этого мужчины! Однако именно в таких метаниях и гаданиях прошла последняя ночь.
Уставившись на пропитанные сиропом остатки второй порции вафель, Хонор попыталась привести мысли и чувства в порядок.
Почему она так тревожится? Ей стоило бы радоваться тому, что достойный человек испытывает к ней влечение, да она, честно, и радовалась. Но в то же время, хотя ей трудно было признаться себе, она злилась на то, что сейчас его восхищение уже не было столь ощутимым. А кроме того, мучилась подспудным чувством вины – как будто она изменила памяти Пола Тэнкерсли.
На ее лице все эти сомнения и терзания никоим образом не отразились, но вот скрыть собственную досаду – как можно придавать такое значение чьему-то мимолетному интересу? – от Нимица было решительно невозможно. Хонор стиснула зубы, ощутив его пробуждающийся интерес, а потом и приметив в его зеленых, как трава, глазах искорки смеха: она поняла бы, что это смех, даже не будь между ними эмпатической связи. Ей нечасто случалось рассмешить кота, но в данном случае она считала, что при его способности к сопереживанию он должен был реагировать иначе. Может, его род настолько привычен к восприятию чужих эмоций, что оценивает их совсем иначе, чем люди, однако это не основание веселиться по поводу ее затруднений.