В раю
Шрифт:
— Bonsoir mon cher.[94] Можно здесь будет остановиться? — прервал его Феликс. — Это я сам собственной своей особой. Если вам кажется странным встретить меня в такую погоду, которая менее всего благоприятствует подобным parties de plaisirs,[95] то мне еще более извинительно будет удивиться. Мы, северяне, привыкли к зимним походам, а для человека, рожденного у подножия Парфенона…
— Вы одни! Или с вами есть кто-нибудь? — пробормотал Стефанопулос в замешательстве.
— Со мною только один приятель, приехавший по делам, который не менее меня будет рад вас
— Оставьте меня! — воскликнул юноша, черные глаза которого засверкали. — Как вы смеете преграждать мне дорогу? Какое вам дело до меня и моих отношений?
— Дорогой мой, — возразил Феликс, бросив поводья и приблизясь к Стефанопулосу, — прежде всего, не кричите! В собственных ваших интересах советую я вам понизить голос. Тот, до которого это ближе всего касается, конечно, возразил бы вам с меньшею вежливостью и сдержанностью, чем делаю это я. Если вам желательно выпутаться из дела самым благовидным способом…
— Берегитесь! — воскликнул Стефанопулос. — Вы меня оскорбляете! Я потребую удовлетворения! Как? Вы хотите, чтобы я покинул эту несчастную женщину, отдавшуюся под мою защиту, и отдал бы ее во власть мужа, который с нею всегда дурно обращался, который поклялся убить жену, если она покажется ему на глаза. Оставьте меня, говорю я вам. Я хочу — я должен вернуться к ней…
— Мало ли что вы хотите, — возразил ему хладнокровно Феликс, схватив его за руку. — Но вы не должны, и мы этому помешаем. Я бы предложил вам прогулку в соседний лес, чтобы вы немножко простыли, пока муж сводит счеты со своею женою. Если бы вам вздумалось помешать ему, то я очень опасаюсь, чтобы он не поступил с вами так же, как поступили вы вчера с его собакою. Я жалею вас, почтеннейший, и чтобы спасти вас от такой случайности…
В продолжение разговора Феликс незаметно припер Стефанопулоса ко входу в конюшню. Дверь, которая, по-видимому, вела на сеновал, была раскрыта.
— Сюда! — воскликнул он повелительно, и Стефанопулос, едва не споткнувшись о порог, очутился за дверьми. Греческое проклятие вырвалось было у него из груди, но бешенство сковало его уста.
— Помогите, помогите! — кричал он, вне себя от гнева. Но Феликс захлопнул двери, щелкнул ключом и вернулся к лошадям. Заключенный не переставал бесноваться; через несколько мгновений лицо его показалось у небольшого окна с железной решеткой; стекла разлетелись вдребезги от сильного удара кулака.
— Если вы сию же минуту не отворите… Негодяй… бездельник…
— Я повторяю мой добрый совет, — сказал Феликс, подойдя совершенно близко к окну. — Держите себя прилично и уступите силе, если не хотите ухудшить своего положения. То, что я сделал, будет полезно для вас самих. К тому же ваше заключение не продлится более получаса. Я, конечно, не откажусь дать вам какое угодно удовлетворение, но только впоследствии, когда у меня будет свободное время.
Он надвинул шляпу, сунул
Решительный его образ действий так убедительно повлиял на кучера и остальную прислугу, что они не только не отважились прийти на помощь заключенному, но, напротив того, подобострастно предложили свои услуги и отвели в конюшню лошадей. Феликс отдал им нужные приказания и бросил по талеру. Потом он снова взял фонарь и, запретив следовать за собою, вошел в дом посмотреть, что сделалось с Янсеном.
ГЛАВА Х
Пока на дворе происходила эта комическая сцена насилия, Янсен, тяжело ступая и с трудом дыша, подымался по темной лестнице. В доме царствовала полнейшая тишина, изредка лишь нарушавшаяся треском топившейся в кухне плиты. На лестнице он вдруг остановился; ему послышался голос его ребенка. Но это был просто прилив крови к голове…
«Она уже, вероятно, спит, — подумал он. — Тем лучше! Ей не придется слышать того, что я буду говорить ее матери».
Он весь дрожал, хотя нисколько не боялся этого свидания, которое должно было быть последним. Он страшился самого себя, страшился того мрачного духа насилия, который невольно обуял его и заставлял сжимать кулаки и скрежетать зубами.
«Тише! — унимал он самого себя, — надо быть хладнокровным! Она не стоит того, чтобы я выходил из себя».
Он почти взбежал по последним ступеням и очутился в длинном, темном коридоре, на противоположном конце которого увидел светлый луч, проникавший сквозь замочную скважину, а под ним на полу более широкую полосу света, прорывавшуюся сквозь щель плохо прикрытой двери.
— Она должна быть здесь! — проговорил Янсен.
Он снял шляпу и провел рукою по мокрым волосам.
— Придем ли мы наконец к какому-нибудь решению! — сказал он, бессознательно повторяя слово «решение».
Он остановился перед дверью и стал прислушиваться. Кто-то говорил, но голос показался ему незнакомым. Взглянув в замочную скважину, он увидел пожилую женщину, говорившую о чем-то очень горячо, хотя лицо ее оставалось совершенно спокойно. Он узнал в ней мать своей жены, старую певицу, которую он не мог терпеть даже в период любовного ослепления. По временам она прерывала свою речь, прихлебывая из небольшого серебряного кубка, возле которого на столе стояла дорожная бутылка, и закусывая бисквитами, которые крошила пальцами. При этом она выказывала свои вставные зубы. Возле нее, откинувшись назад, сидела в кресле ее дочь; она была вся в черном, что удивительно шло к бледно-матовой белизне ее лица. В руках она держала небольшие ножницы, которыми играла. При этом у нее был такой вялый, равнодушный вид, как будто она только что вернулась из театра, где разыгрывала какую-нибудь скучную роль.
Вдруг она вскочила и громко вскрикнула. Дверь тихо отворилась, и перед нею, вместо ее молодого спутника, стоял тот, от которого она предполагала скрыться.
Слова замерли у нее на устах; старая актриса, обыкновенно не легко терявшая присутствие духа, теперь тоже словно окаменела и только лишь в пальцах ее, судорожно крошивших бисквиты, заметна была еще жизнь.
— Уйдите из комнаты, мне надо поговорить с женой! — спокойно и хладнокровно обратился к ней Янсен. — Вы слышали, что я сказал? Выходите немедленно вон, — но только в ту самую дверь, через которую я вошел.