В один прекрасный день...
Шрифт:
– Здрасти.
– Здрасти.
– О, привет!
– Сто лет! Как живешь?
Встреча старых знакомых, жителей разных театров, пересекающихся на подобных студиях.
– Нормально. Как Зощенко – у вас пошел, приняли?
– А чего ему теперь будет – приняли. Ты пойдешь? Я устрою.
– Спасибо. Числа дай – когда идет.
– Леня, я на «Ревизора» хочу напроситься…
– В апреле, ладно?
– Идет! Позвоню.
– Извини, я на минутку.
И в предбаннике костюмерной, уже загримированный и наряженный мушкетером Франции, Леонид
– Мама!
– Леня, как не стыдно! Два дня не звонишь. У отца фурункул на носу. Лекции отменил. Все отменил. Температура – тихий ужас. Ты же знаешь, как он умеет болеть: одну меня допускает… А ты не звонишь…
– Тебе я звонил. Было занято. А ему – страшно. Пусть поправится – тогда нормальный разговор. Галка в порядке?
– Да, хорошо. Дети как? Я говорила с Ленкой. Все знаю. В субботу заберу к себе.
– Лучше бы с Аллочкой – за компанию.
– Чтобы Тамаре посвободнее?
– Не стыдно, мать? У Тамары зачеты на носу, тянет семью, лабораторию, институт – не стыдно?
– Это ты тянешь, ты! Дурак покладистый!
– Привет, невменяемая моя мамулик! Целую.
– Лень! Стой! Евгении Георгиевне – два билетика на «Отелло», а? Она ведь тебя с детства знает, а, сынуля?
– Ладно, мам, напомни в апреле. Целую. Отцу привет и фурункулу – тоже.
– Чтоб он лопнул, черт такой!
– Пока, ма!
Еще номер – в институт, полимерная лаборатория профессора Арсеньева.
– Тамару Павликовскую будьте добры.
– Тамара! Тамара! Минутку. Это ее муж? – сладко-обольстительно подъезжает сотрудница.
– Алло, – Тамара выхватила трубку. И она и Леонид не отличаются терпимостью в лирических вопросах, не скрывают ревнивых пережитков. – Алло, слушаю тебя.
– «Ты – мое дыхание, утро мое ты раннее…» – запел полушепотом меццо-баритон.
– Ну вот, здравствуйте, – растаяло с того конца провода. – Спасибо. Вспомнил?
– «Я себя измучаю, может быть, стану лучше я, по такому случаю ты подожди!» – Трубка повешена из соображения эффекта.
Диме Орлову.
– Димка, я. Здоров. Ты едешь в Голландию?
– Еду, Лех. Давай не откладывать. У меня поллитры дымятся, требуют нашей крови. Завтра можешь?
– Завтра… так, так (Леонид рассматривает свою истерзанную пометками книжечку.) Послезавтра лучше!
– Годится! Заметано?
– Рупь за сто! Зови своих.
– Не, узко-интимно. Только мужики. Андрей, ты, Саша – только мужики.
– Ну, все. Привет, Димка.
– А ты где? В храме либо у солюбовницы, пошто торопишься, глупый гунн?
– Я на «теле», я в доспехах мушкетера, я на тебя хохотал от имени Дюмов-отцов.
– Ленька, а почему бы мне не выбрать псевдоним Дюма-мать. Это же сердцещипательно.
– А что под этим за жанр пойдет? Эпистола?
– Зачем? Свои рядовые исследования. Но так они никого не привлекают, только филологов, а так – представляешь – Дюма-мать!
– Дюма! Крестьянин! Торжествую!
– Ха-ха-ха, каламбурист!
– Кратко
– От кинокометы слышу!
– Привет!
– Привет.
В студии все готово. Репетиция маленькой сцены. Всего две реплики у герцогини, две реплики у Арамиса – Леонида. Но пока их расставят, пока поменяют что-то в свете, что-то на пульте…
Тяжелые двери студии запираются. На высоком табло загорается: «Микрофон включен». Трижды басовито рычит сигнал звукорежиссера. Помощница с наушниками подошла к микрофонному «журавлю».
– «Арамис у герцогини». Сцена шестая. Дубль первый. Один, два, три, четыре – отойдите от Арамиса! – пять, шесть, семь, восемь, девять, – я сказала, уйдите из кадра! – десять, одиннадцать…
Возле Леонида – серый пиджак в толстых очках, корреспондент «Советской культуры».
– Простите, значит, я вас жду в павильоне?
– Не надо ждать, я не успею.
– Успеете, Леонид Алексеич, мне два слова. Я жду.
– Попробуйте.
– Уйдите из кадра!
Вокруг зашипели. Серый пиджак бесцеремонно похлопал Арамиса по кружевному манжету и отошел, поправив толстые очки.
– …тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять, сорок!
Камера заработала; зажегся красный глазок на макушке. Герцогиня сидела, рассеянно глядя в сторону. Потом оживилась и поднялась навстречу вбежавшему Арамису. Он склонился к ее прекрасным ручкам, после чего оператор, орудуя усами рычагов и нажимая на педаль, неслышно подвез камеру к обоим актерам. Рабочие, гримеры, бутафоры и старушки в белых халатах, следящие за проводами камер, все уставились в студийный телевизор-монитор, где отразился наезд оператора и стали крупными лица обоих актеров.
– Стоп, – тихо приказал оператор и снял наушники.
– Актеры, спасибо, все хорошо. Леня, быстро целуешь руку. Чуть подлиннее кадр, Борис не успевает на вас наехать, – режиссер громыхал с пульта по так называемой «громкой связи».
– Хорошо, продлю удовольствие. – Леня улыбнулся партнерше. Она – ему.
– Продли. А так все прекрасно. Руфина Андреевна, не торопитесь увидеть Арамиса. Пускай вами полюбуются телезрители. Мы сами подрежем кадр, если надо. Алик, свет мне не нравится. Я остановил из-за тебя. Тут и техника возражает.
– Ничего не возражает! Больше не будет, я проверил по приборам. Ты хочешь дневной залепить?
– Дневного не надо. Но один контровой на стенку – и полный порядок.
– Следи за своими порядками, у меня все по картинке красиво.
– Я прошу.
– И я прошу. Дай мне наушники. – Алик, художник по свету, по внутренней связи поругался с техником и угрюмо рыкнул на своего оператора: – Опусти «семерку». Ниже. Стоп. Меньше процент. Больше. Стоп. Снимайте.
– Снимаем, – заорала «громкая связь». Снова пробасил сигнал, снова на табло загорелось «Микрофон включен», снова скороговоркой засчитала помощница: