В объятиях смерти
Шрифт:
Дождавшись, пока Марино снова сел, я сказала:
— Думаю, угрохать ему обвинением в соучастии в убийстве было чересчур.
— Но это заставало его быть внимательнее, не так ли?
— Дай ему шанс сохранить лицо, Марино.
Он курил, угрюмо уставившись в занавешенное окно.
— Я думаю, теперь он уже понял, что помочь нам — в его же интересах.
— Да, но не в моих интересах сидеть здесь и играть с ним в кошки-мышки. Даже сейчас, когда мы сидим и болтаем, псах Френки разгуливает на свободе и вынашивает свои сумасшедшие мысли, которые тикают, как чертова бомба, готовая вот-вот
Я вспомнила свой тихий дом в тихом районе, медальон Кери Харпера, висящий на ручке моей двери, и шепчущий голос на моем автоответчике: «У тебя действительно светлые волосы, или ты обесцвечиваешь их?..» Как странно. Я ломала голову над этим странным вопросом. Почему это имеет для него значение?
— Если Френки — наш убийца, — тихо сказала я, глубоко вздохнув, — то я не могу себе представить, какая может быть связь между Спарацино и этими убийствами.
— Посмотрим, — пробормотал Марино, зажигая сигарету и мрачно глядя на закрытую дверь.
— Что ты имеешь в виду?
— Я никогда не перестаю удивляться тому, как одно обстоятельство оказывается связанным с другим, — ответил он загадочно.
— О чем ты? Какое обстоятельство, Марино?
Он взглянул на часы и выругался:
— Куда, черт побери, он пропал? Отправился обедать?
— Надеюсь, он ищет историю болезни Френки.
— Да. И я надеюсь.
— Что это за обстоятельства, которые оказываются связанными с другими? — снова спросила я. — Не мог бы ты выражаться более конкретно?
— Давай посмотрим на все это с такой точки зрения, — предложил Марино. — У меня есть совершенно отчетливое ощущение, что если бы не эта проклятая книга, которую писала Берил, все трое были бы сейчас живы. И Хант, скорее всего, тоже все еще здравствовал бы.
— Я в этом не уверена.
— Ну конечно, нет. Ты всегда так чертовски объективна. Это мое мнение, о'кей? — Он посмотрел на меня и потер усталые глаза. Его лицо раскраснелось. — У меня такое ощущение, договорились? И оно подсказывает мне, что между убийцей и Берил изначально существовало связующее звено: Спарацино и книга. А затем одно обстоятельство привело к другому. Дальше псих убивает Харпера. Потом мисс Харпер проглатывает достаточно таблеток, чтобы свалить лошадь, так что ей не надо больше слоняться в одиночестве по ее громадному жилищу, в то время как рак сжирает ее заживо. И Хант вешается на балке в своих дурацких трусах.
Перед моим мысленным взором проплыло оранжевое волокно со странным сечением в виде трехлистника клевера, вслед за ним рукопись Берил, Спарацино, Джеб Прайс, голливудский сынок сенатора Патина, миссис Мактигю и Марк. Они были конечностями и связками одного тела, которое я не могла собрать воедино. Каким-то необъяснимым образом люди и события, не имеющие отношения друг к другу, как по волшебству замыкались на Френки. Марино был прав. Одно обстоятельство всегда оказывается связанным с другим. Убийство никогда не возникает на пустом месте. Впрочем, это касается вообще всего дурного.
— У тебя есть какая-нибудь теория насчет того, в чем именно заключается эта связь? — спросила я у Марино.
— Нет, черт побери, ни одной, — ответил он, зевая, как раз в тот момент, когда доктор Мастерсон вошел в кабинет и прикрыл за собой дверь.
Я с удовлетворением
— Ну, — сдержанно сказал он, не глядя на нас, — я не нашел никого с именем Френки, видимо, это было его прозвище. Поэтому я подобрал тех, кто подходит по времени лечения, возрасту и расе. Здесь у меня истории болезни шести белых мужчин, исключая Эла Ханта, которые были пациентами в Валхолле в течение того временного интервала, который вас интересует. Все они в возрасте от тринадцати до двадцати четырех лет.
— Почему бы вам просто не дать их нам просмотреть, пока вы будете сидеть и курить свою трубку? — Марино был настроен менее воинственно, но не намного.
— Я бы предпочел только рассказать их истории по причинам конфиденциальности, лейтенант. Если к кому-то из них у вас возникнет острый интерес, мы изучим его историю болезни подробнее. Так будет достаточно корректно?
— Да, вполне, — сказала я прежде, чем Марино успел что-либо возразить.
— Первый случай, — начал доктор Мастерсон, открывая верхнюю папку. — Девятнадцать лет, из Хайлэнд-Парк, Иллинойс, принят в декабре 1978 года с анамнезом: злоупотребление наркотиками, а конкретнее — героином. — Он перевернул страницу. — Рост — пять футов восемь дюймов, вес — сто семьдесят фунтов, глаза — карие, шатен. Его лечение продолжалось три месяца.
— Эл Хант попал к вам лишь в апреле, — напомнила я, — они находились здесь в разное время.
— Да, наверное, вы правы. Это мое упущение. Значит, мы можем его вычеркнуть. — Он отложил папку в сторону.
Я глянула на Марино предупреждающим взглядом. Я видела, что он готов взорваться, его лицо стало красным, как у Деда Мороза.
Открыв вторую папку, доктор Мастерсон продолжил:
— Следующий — четырнадцатилетний юноша, блондин с голубыми глазами, пять футов три дюйма, сто пятнадцать фунтов. Принят в феврале 1979 года, выписан шесть месяцев спустя. В его анамнезе — утрата чувства реальности и фрагментарный бред. Ему был поставлен диагноз: шизофреник неорганизованного или гебефренического типа.
— Вы не могли бы объяснить, что, черт побери, это означает? — спросил Марино.
— Это означает бессвязную причудливую манеру поведения, полную социальную отстраненность и другие странности поведения. Например... — Доктор Мастерсон помолчал, просматривая страницу. — Он мог отправиться утром на автобусную остановку, но так и не появиться в школе. А однажды его нашли сидящим под деревом и рисующим странные, бессмысленные рисунки в блокноте.
— Да, А теперь он знаменитый художник, живущий в Нью-Йорке, — пробормотал Марино с сардонической усмешкой, — его зовут Френк, Франклин, или его имя начинается на Ф?
— Нет. Ничего похожего.
— Итак, кто же следующий?
— Следующий — двадцатидвухлетний мужчина из Делавера. Рыжие волосы, серые глаза, э... пять футов десять дюймов, сто пятьдесят фунтов. Принят в марте 1979 года, выписан в июне. У него был диагносцирован органический галлюцинаторный синдром. Провоцирующим фактором являлась темпоральная лобная эпилепсия и в анамнезе — злоупотребление гашишем. Течение заболевания осложнялось дисфорическим настроением и попыткой кастрировать себя, как реакцией на галлюцинацию.