Шрифт:
Издание этой книги посвящается памяти
Асара Исаевича Эппеля z’l,
чей вклад в современную русскую литературу неразрывно связан с еврейским детством и еврейской душой писателя, верность которым он сохранил до конца своих дней.
Пусть книги, которые оставил нам Асар Исаевич, вновь и вновь возвращают читателя к тому, что автор хотел сохранить для него и донести своим вдохновенным и светлым творчеством.
This publication is dedicated to the loving memory of
Asar Eppel z’l
Whose indelible mark on modem Russian literature was moored to his Jewish childhood and his Jewish soul, the belief in which he held dear until his untimely recent passing.
May the writings penned by Asar continuously return readers to the passionate spirit and superb creativity of this master of letters.
Лев
В КОХАНИИ
Незадолго до еврейского Нового года Алексей Поляков встретил на выбеленной солнцем иерусалимской улице свою давнюю московскую приятельницу Таню Лидерман.
Удивились. Обнялись. Расцеловались.
— Ты как? — осторожно спросил ее.
— О! У меня все бэсэдэр! — пылко воскликнула она. — А ты как и что?
— Я живу в поселении Кохания.
— Ой, бедненький… — вплеснула Таня руками. — Там же одни хасиды!..
— Тоже люди, — неуверенно ответил Алексей.
— Религиозным стал, — посочувствовала она. — Ты один?
— Я всегда один.
— Пригласи меня в гости.
— Заезжай. Поговорим о литературе.
— Дорогу оплатишь?
— Обратную — оплачу.
На шаббат она приехала к нему последним рейсом. И едва переступив порог, скинула и без того невесомое платье.
— Позагораем?!
— Не надо, здесь не принято…
— А ведь был образованный человек… — вздохнула она.
— Надо же как-то жить, — развел он руками.
Она легла на его топчан.
— Ты обещал литературу! — И дерзко посмотрела в глаза. Губы ее нервно подрагивали.
Как же она умудряется оставаться здесь такой белой?..
Алексей знал много чужих стихов. Свои, сожженные, читать не любил.
— Хорошо, — сказал он. — Вот послушай. Наш земляк, Семен Гринберг. «На лавке близнецы считали до десьти, / Один из них все время ошибался. / Солдат сидел напротив и смеялся, / Не в силах глаз от мамы отвести. / Она ему показывала пальцем / На эфиопов с голосами травести. / И я прислушивался и пытался / Часы на час назад перевести. / И перевел, но день не удлинил. / По улице неспешно уходил / Знакомый лапсердак. / И я пошел по Яффо, / И шел за ним почти до банка — Леуми —, / Когда последний раз его мелькнула шляпа / Меж вразнобой одетыми людьми».
В прошлой жизни Таня была учительницей
— Провинциальная экзистенция, — небрежно бросила она. И прибавила: — Грустно.
Улыбаясь, с ленцой растерла якобы затекшую ногу… Пора было прекращать, пока не началось.
— Я тебе еще в Москве говорил, чтоб ты не пыталась затащить меня в постель.
— Я не пытаюсь…
— А что же ты делаешь?!
— Слушаю стихи.
— Тогда слушай, а не болтай.
— Я не за этим двадцать шекелей потратила на дорогу! — возмутилась она.
— Как же угодить тебе?
— Делай что-нибудь, а не разглагольствуй! — пристально глядя на него, велела она.
— Что? — равнодушно удивился он.
— Ну, возьми меня, например!
— Зачем? — Он закурил и отвернулся к окну.
— А зачем вообще люди делают это?!
— Всю жизнь пытаюсь понять, — признался он.
— Ну и что, понял, несчастный Гомер?!
— Да, — честно ответил он. — Чтобы убить время.
— Тогда иди! Смотри телевизор…
— Когда я говорю — «убить время», я имею в виду — не потратить его, а остановить. Люди ведь боятся скоротечности времени, и больше всего боятся времени женщины. Поэтому женщины так любят любовь.
— А тебе разве не хочется остановить время?
— Мне не хочется того, что хочется.
— Самое тебе место здесь! Среди религиозных уродов, — выкрикнула она. — Господи, как я ненавижу евреев!!! Только здесь — только здесь! — я поняла это! Вы ничего не можете делать по-человечески — ни жить ни в какой стране, ни к девушке подойти с пониманием… Даже вымереть, как динозавры, не можете!
— Но ты ведь тоже — Лидерман… — ответил он.
— И что из этого? Ты себя разве любишь? — спросила она.
— Скорее нет, чем да, — признался он.
— Ну, вот видишь…
— Ладно, пошли загорать под луной, от нее самый нежный загар. — И поймав его настороженный взгляд, добавила: — Посмотри в окно, стемнело. Твои хасидные извращенцы уже спят.
— Они, кстати, с удовольствием уложили бы нас в постель: у них рождение ребенка, как взятие Берлина, — ни с какими жертвами не считаются, — чувствуя свою вину, объяснил Алексей. Только сейчас он понял, отчего у нее такая белая, лунная кожа — от привычки загорать под луной.
— Так ты боишься стать отцом, — облегченно рассмеялась она. — Вот дурачок! А я уж испугалась, что ты не хочешь меня.
— Хочу, но не буду, — строго ответил он.
И они пошли загорать под луной.
На крыше она спросила:
— Почему ты все время читаешь чужие стихи? Где самолюбие — ты же автор «Новой Одиссеи»?!.
— В наше время писатель уже не обязан что-то писать, — открылся он.
— Это как? — заинтересовалась она.