В никуда
Шрифт:
А мистер Кам красотами, слава Богу, не любовался. Я видел, как побелели костяшки его пальцев, и предложил:
– Скажи ему, пусть остановится, я сяду за руль.
– Нельзя, – отозвалась Сьюзан. – На перевале есть полицейский пост.
Судя по видневшейся справа воде, мы забрались метров на пятьсот над уровнем моря. А гора возвышалась еще на тысячу. Если бы я вел машину ночью, в темноте, мне было бы не до шуток.
Прошло довольно много времени, пока мы не оказались на вершине Облачного перевала. Дорога выровнялась, и по обеим ее сторонам я заметил старые бетонные бункеры и укрепления.
В
Кам что-то сказал Сьюзан, и она перевела:
– Он спрашивает, не хотим ли мы остановиться поснимать?
– В следующий раз.
– Все останавливаются. Нам тоже надо. Будет выглядеть не так подозрительно.
– Хорошо. Пусть тормозит.
Кам вплотную притерся к обрыву, под которым в море выступал завершавший склон горы небольшой полуостров.
– Фотографируй и давай отсюда сматываться, – сказал я Сьюзан. А сам не сводил глаз с полицейских, которые околачивались у стоявших на другой стороне дороги джипов. Они поглядывали на машины с туристами, но им было явно лень переходить мостовую. Однако мало ли что могло взбрести им в голову.
На "ниссан" налетели не меньше двадцати подростков и стали совать в окна глупые, никому не нужные сувениры.
У некоторых были алюминиевые оригами [64] вертолетов «хью», и я поразился, насколько точно выполнены модели – ведь американцы ушли отсюда почти тридцать лет назад.
64
Искусство складывать фигурки из бумаги (ял.).
Один подросток стукнул в окно жестянкой, и я увидел, что на боку вертолетика красовалась прекрасно нарисованная черной и желтой краской эмблема Первой воздушно-кавалерийской дивизии.
– Это как раз для меня, – пробормотал я и, слегка опустив стекло, начал торговаться. Мы оба держали вертолетик, пока я не отдал доллар – прямо как во время сделки с наркоторговцем. После чего я поднял стекло и бросил Каму: – Ку-ди.
Он включил передачу, и мы начали спуск.
– Ну как, тебе нравится игрушка? – спросила Сьюзан.
– Когда-то здесь было таких полно. – Я повел рукой, изображая полет вертолета, а губами издал звук летящей ракеты и вслед за ним перестук пулемета Гэтлинга.
Мистер Кам рассмеялся, но как-то уж очень нервно.
– С тобой все в порядке? – поинтересовалась Сьюзан.
– Да. Иду на посадку. – Я завалил вертушку в пике и приземлил на приборную панель.
Кам и Сьюзан притихли. Мне нравится немного поидиотничать.
Перевал оправдал свое название: облака висели над дорогой и препятствовали хорошей видимости. Поднялся ветер, начался дождь. Кам включил стеклоочистители и зажег фары.
Мы продолжали спуск. Дождь стал сильнее, порывы ветра сотрясали "ниссан". Шофер как будто встревожился. Уж если вьетнамский шофер беспокоится, его круглоглазым братьям не грех прийти в ужас.
Движение в оба направления было небольшим, но вполне достаточным,
– Ветер дует с северо-востока, – объяснила Сьюзан. – Здесь его называют китайским. Зима не лучшее время, чтобы путешествовать по стране.
На уровне моря от самого берега до горной гряды на западе простиралась широкая плоская долина.
– Мы покинули древнюю империю чамьо и находимся в провинции Хюэ, – продолжала урок Сьюзан. – Здесь люди более сдержанные и не такие открытые, как там, откуда мы приехали.
– Значит, эти горы нечто вроде линии Мэйсона – Диксона [65] ?
– Вроде того.
Я посмотрел вверх: насколько хватало глаз, небо набухло, над головой нависали серые облака. Земля тоже казалась серой и мокрой. Даже растения выглядели бесцветными и недоразвитыми.
65
Южная граница Пенсильвании, проведенная в 1763 – 1767 гг. английскими геодезистами. До начала Гражданской войны в США эта линия символизировала границу между свободными и рабовладельческими штатами, хотя фактически была лишь ее частью.
Я помнил этот зимний пейзаж, помнил запах пропитанного угольной гарью влажного воздуха – здесь в каждой хижине горел очажок, не бог весть какое спасение от холодного, мокрого ветра.
Мы уже ехали по равнине. Справа от дороги нам попалась убогая бамбуковая хижина, в дверях стоял крестьянин, курил и смотрел на дождь. Я успел заметить, какое бесстрастное у него лицо, и что-то понял о жизни людей в этом крае: их удел – работа от восхода до заката, потом дом, где ждет приготовленная на открытом огне пища, а затем – постель.
И еще – пиявки, ножная гниль, паразиты в доме и вши в волосах.
И еще – всякие войны. Когда они случаются, первыми забирают крестьян, и они первыми умирают. Правда, впервые в жизни в приличной одежде и с оружием, которое стоит столько, сколько они на рисовых полях не зарабатывают и за два года.
Я замечал все это давно, но понял только сейчас. И еще понял, почему столько крестьян вступили в ряды вьетконговцев – они надеялись, что после победы их жизнь станет лучше. Но, как выразился мой приятель-француз в самолете, "чем больше перемен, тем больше все остается как прежде".
Небо еще сильнее посерело, дождь падал на перепаханные под пар черные рисовые поля, и вся местность казалась мертвой и опустевшей.
Канун Тета. Я вспомнил такой же день много лет назад. Тогда я проводил его в наскоро сооруженном бункере у подножия холмов на западе Куангчи – неподалеку отсюда. Шел дождь. Я курил сигарету и смотрел, как с ветвей падали капли, но не так, как замеченный мной крестьянин. Серая сырость проникала в грязные бункеры и в наши души.
Мы еще не знали, что через несколько часов начнется сражение, которое продлится очень долго – целый кровавый месяц. К концу месяца Хюэ и Куангчи будут лежать в руинах, мешки для тел станут кончаться прежде, чем боеприпасы, и ничто уже не останется как прежде – ни здесь, ни дома.