В неверном свете
Шрифт:
— Думаю, все это мы видели, — нетерпеливо проговорил Тойер.
Хеккер взглянул на него, разумеется, улыбаясь, но все-таки с явным презрением:
— Кажется, вы не совсем знакомы с методами сравнительного анализа в гуманитарных науках. Возможно такое?
— Правильно, — выдавил из себя Тойер, — незнаком. Я скорее кто-то типа клозетного работника. Убираю дерьмо с дороги, расчищаю ее для танцоров.
Напряжение усиливалось, и Хеккер бросил на Хорнунг взгляд, как будто говоривший: «Кого ты сюда позвала?»
— Прошу прощения, — хрипло пробормотал Тойер.
— Пожалуйста, — просиял
Тойер с горечью сделал вывод, что этот эксперт вообще ничего не знал. Потом Хеккер пространно описывал связи Тернера с Германией и Гейдельбергом, в основном то же самое, о чем комиссар прочел в каталоге у Хорнунг, но сыщик больше не рискнул цепляться к эксперту.
— Кто удостоверил подлинность? — поинтересовался, наконец, Хеккер.
— Тейт и профессор Обердорф, — ответила Хорнунг. Показалось ли Тойеру, или она пыталась подладиться к нахальному тону гостя?
— Обердорф! — Хеккер рассыпал по ковру фальшивый смех. — Ну и старая карга! Тоже мне, большой эксперт…
Что он нес потом, рассердило Тойера, и не без оснований. Он уже радовался, что Хеккер никуда не годился. Фрау Корнелия Обердорф, как они выяснили, в семидесятые годы была в Германии самым молодым профессором. Блестящая и яркая, как валькирия, с годами она утрачивала популяр-кость, но, благодаря своим способностям, все-таки сделала карьеру. Последние несколько лет она возглавляла в Лондоне престижный Институт континентального искусства. Но около года назад перессорилась со всеми британскими экспертами по поводу подлинности обнаруженной недавно картины Каспара Давида Фридриха, которую только она считала подделкой. Удобная возможность отделиться от нее, тем более что она враждовала со всеми британскими коллегами, или, верней, они с ней. Так что ее кафедра в Гейдельберге, несмотря на хорошую репутацию, оказалась жалким концом карьеры. По крайней мере, в мире специалистов, где на этот счет было сказано немало язвительных слов.
— Метр девяносто, трехзначный вес, любит охоту. Ее путь устлан трупами: оленей, серн, студентов, соискателей докторской степени, коллег, имевших неосторожность ей возразить… В свою бытность в Гейдельберге я тоже пострадал от нее! — закончил Хеккер свой рассказ.
Тойер с трудом удержался от вопроса: неужели олени и серны тоже ей возражали. Он лишь показал фотографию Вилли, но Хеккер покачал годовой:
— Я проучился здесь только два семестра, потом уехал в Париж и Рим и, наконец, в Нью-Йорк. Тут все-таки немножко… ну… тесновато, верно? Для меня даже Штутгарт катастрофа, но жена хочет, чтобы ребенок вырос в Германии.
Тойер искренне его возненавидел.
— Что ж — пятничный вечер. Пойдем в город? — Хеккер улыбнулся и обвел взглядом собравшихся, но было ясно,
Она взглянула на Тойера, но тот сделал вид, что ничего не заметил. Потом великодушно отпустил свою команду на выходные.
Дома он выпил пару бутылок пива. Купил он их на бензоколонке, велев остановиться верному Штерну. Комиссар был зол, он устал от множества загадок, поэтому с радостью остался один. Потом заснул глубоким сном без сновидений.
Ильдирим лежала, голая, на ковре в гостиной. Иногда она так делала, чужая сама себе и все же возбудившись от собственной плоти. Было поздно.
Бабетта снова написала ей записку: «Мама спит пьяная. Тебя нет. Но я кладу тебе записку на стол. Понимаешь? Я украла ключ и люблю тебя».
Много ошибок. Надо будет чаще заниматься с ней.
Ильдирим отложила письмецо и перевернулась на спину. Батареи отопления шпарили на верхнем пределе, но ей было наплевать. Все шторы были задернуты.
Она положила ладони на груди и стала их гладить, очень медленно. От мест касания в глубь тела протянулись томные и сладостные нити. Она закрыла глаза. На затылки и за ушами ее кожа была как бумага, на бедрах как атлас, а на пупке меховая. Тело распадалось на регионы, на загадочные части страны, которая манила к себе. Она отпустила правую грудь и нежно заскользила ладонью вниз, с силой надавила на потаенное место между бедрами. Тогда тело пронзила молния и разожгла огненный очаг возле крестца. Пришлось его приподнять, чуть-чуть.
Что- то скрипнуло. Она резко обернулась.
В дверях стояла Бабетта. В застиранной махровой пижаме, с ободранной куклой под мышкой.
— Я не могу заснуть. Что ты делаешь?
Ильдирим уже не требовалось никакого отопления.
— Я собиралась принять ванну, — солгала она, пытаясь придать голосу обычное звучание. — Выкупаться.
— В спальне? — Девочка скептически глядела на нее. — Ты не купалась. По-моему, ты хотела дрочиться.
— Эй, не выдумывай! — Ильдирим поспешно встала. — У меня сейчас женские дела!
— А-а, — успокоилась Бабетта.
Они спали вместе на широкой кровати Ильдирим. Прокурорша сначала не могла успокоиться, но потом заснула, убаюканная сонными всхлипами Бабетты.
«Ты не купалась, — несся шепот из тысяч ком-лат ночи. — По-моему, ты хотела дрочиться».
12
На следующий день Тойер сидел перед могучей женщиной и казался себе крошечным.
Он избрал стратегию внезапности, так как ему не хотелось звонить, а при мысли о том, что снова придется сесть за руль автомобиля, его чуть ли не тошнило.
Вилла фрау профессора, роскошная, с причудливым фронтоном, похожая на чертоги колдуньи, располагалась на Клингентейхштрассе, прямо над Университетской площадью, в лесу. Но при этом в расселине склона, куда почти никогда не заглядывало солнце. Этакий сумрачный замок.
— Вы не тот ли полицейский, которого пресса назвала только что не болваном?
Он добродушно кивнул.
— Это еще ничего не значит, — примирительным тоном заявила ученая дама. Потом напрягла свой энергичный баритон. — Картина подлинная, и не потому, что таковой ее признала «Тейт», а вопреки этому.