В неверном свете

Шефер Карло

На Фаулер-Пельц находилась тюрьма. Тойер был уроженцем Гейдельберга, но так никогда и не смог привыкнуть, что подозреваемые лица отбывали предварительное заключение прямо в Старом городе, в двух шагах от специалистов по римскому праву и историков культуры и, самое главное, от бесчисленных кабачков. Камеры с видом на замок, в которые долетал шум нескончаемого праздника. Он не стал смотреть на тюрьму, когда они проезжали мимо. За университетской площадью они свернули на широкий бульвар Фридрих-Эберт-Анлаге и постепенно набрали приличную скорость.

Тойер

закрыл глаза. Он знал тут каждый дом, вот Институт музыки, здания столетней давности по обе стороны улицы. Потом они пересекли площади Эбертплац и Аденауэрплац и покатили по бульвару Курфюрстенанлаге; там начинался Гейдельберг, виды которого уже не украшали многочисленные путеводители. За ведомством здравоохранения свернули налево, к новому, хотя уже не очень новому, зданию отделения полиции «Гейдельберг-Центр».

Тойер не любил это здание. С него слетел весь глянец уже через несколько лет после постройки, а достойно стареть такие дома не умеют — в этом болезнь всех нынешних новоделов.

Концепция Зельтманна, разумеется, включала и запрет на курение во всех служебных помещениях, словно из-за этого лишения крепла злая хватка у сколоченных им групп. Тойера такая мера не задела — он сам уже несколько лет назад бросил курить вопреки всем общепризнанным моделям никотиновой зависимости. Штерн не курил вообще — берег здоровье, Лейдиг курил тайком — боялся матери. Зато Хафнер по-прежнему не вынимал изо рта сигарету и при необходимости готов был заткнуть сигнализатор дыма старыми носками. Вот и сейчас он дымил как паровоз, так как дама из прокуратуры еще не появилась.

Лейдиг не счел нужным менять свою элегантную позу только из-за того, что в кабинет вошли его коллеги и шеф: он развалился в кресле, положил ноги на стол и сцепил на затылке пальцы; одет он был безупречно, но старомодно — единственный ходил в костюме. Порой он излучал бездонную самоуверенность, но только тогда, когда рядом не было его матери.

Хафнер не мог или не желал отказаться от своей гипотезы. Он снова забубнил о «масленичном деликте». Но от него просто отмахнулись, не тратя времени на комментарии.

— Он зацепился за мост Теодора Хойса, — проговорил Штерн. — Значит, он не мог с него ни спрыгнуть, ни упасть, ни быть сброшенным, ведь тогда его понесло бы дальше, течение там не приведи Господь. Кроме того, там нашлись бы и свидетели происшествия.

Тойер кивнул.

Лейдиг, зевнув, сказал:

— Значит, он воспользовался Старым мостом или даже плотиной.

Хафнер упрямо потряс головой; было видно, как сильно его задела эта история.

— Мне вообще не нравится, что тут автоматически предполагается самоубийство. По-моему, вы боитесь тяжких преступлений.

Лейдиг, который тратил добрую половину своей молодой профессиональной жизни на то, чтобы донимать Хафнера, согласился, что он в самом деле опасается тяжких преступлений и не видит в этом ничего зазорного.

Тойер рассердился и попросил всех помолчать.

Вместо того чтобы глядеть в окно, что всегда помогало ему размышлять над

проблемой, теперь он смотрел на крупную мальчишескую голову Штерна. В новых кабинетах, предназначенных для созданных групп и отремонтированных кое-как, Зельтманн повелел расставить столы в «способствующий общению» круг. Свежеиспеченный шеф группы ненавидел своего начальника уже за это. С первого же дня Тойер сантиметр за сантиметром выдвигал свой стол из круга, чтобы к лету вернуться на привычное место, однако уборщицы каждую неделю сводили на нет все его старания.

Он повернулся к окну и посмотрел на обширную новостройку, видневшуюся наискосок от полиции. Там сооружался огромный жилой комплекс, которому в Гейдельберге, с его нехваткой жилья, радовались все, кроме него. Он был нежно привязан ко всем старинным зданиям, был готов обнять каждый серый, без современных удобств домик, но жизнь двигалась дальше — лишь он оставался прежним Тойером.

— Мы должны выяснить, — проговорил он, заставляя себя наконец включиться в работу, — кем был погибший. Подождем, что скажут патологоанатомы, а затем провернем всю обычную процедуру. И вообще, вы действуете мне на нервы, — добавил он громче. — Вы ведете себя так, словно перед нами невесть какое преступление, требующее огромных мыслительных усилий!

Подчиненные слегка обиделись, зазвонил телефон, — два дурацких события одновременно.

— Первый звонит, — сообщил Лейдиг, бросив покорный взгляд на аппарат. — Это начальство.

— Меня нет! — рявкнул Тойер неожиданно для себя самого. — Сообщите ему, что у меня прихватило живот, что у меня понос. Хватит и того, что мне потом все-таки придется с ним беседовать.

Лейдиг взял трубку и включил динамик.

— Комиссар Лейдиг у телефона.

— Да, господин Лейдиг, хорошо, что вы всегда так быстро берете трубку…

Тойер не слушал, поскольку каждый служебный разговор с Зельтманном предварялся «человечной» частью, без которой шеф не мог обойтись. Он задумчиво разглядывал фикус, видневшийся сквозь клубы табачного дыма за письменным столом Хафнера, и сказал себе, что переставит несчастное растение к себе — словно канцерогенные завихрения не витали и в его пустом углу.

— …фрау прокурор сейчас у меня; она хочет лично ознакомиться с делом. Молодая и — как бы это определить — заражающая своей энергией дама ждет уже слишком долго. Я обсуждал с нашей хозяйкой города стратегию профилактики преступлений, и фрау бургомистр…

Тут даже Штерн покачал головой — хвастовство было слишком явным.

— …естественно, мне бы хотелось, чтобы наши сотрудники были готовы к выездному заседанию суда для осмотра места происшествия. Поэтому я прошу вас, господин Лейдиг (как хорошо, что у нас есть такие сотрудники), передать, это самое, трубку господину Тойеру!

— Мог бы сказать это сразу, — пробурчал Хафнер.

— Это самое? — переспросил Лейдиг с коварной кротостью.

— Да! Это самое! Господин Лейдиг, я бы просил вас не включать комнатный динамик Я… я просто этого не люблю.