В неверном свете
Шрифт:
Пристыженный Хафнер оправдывался:
— Да я готов рискнуть чем угодно. Ради себя самого и нашей группы. Но только знайте — я не пьяница.
— Конечно, нет, — успокоил его Тойер, — я тебя с кем-то перепутал.
Он взялся за бумаги, собранные по делу утопленника. На него глядело лицо покойного. Он долго в него всматривался. Что можно узнать по лицу мертвеца? Седые волосы лежали, словно приклеенные ко лбу; вероятно, не обошлось без стараний патологоанатомов. Даже трогательно — выпотрошили его, как ловцы крабов свою добычу, но перед тем, как сделать снимок, привели в порядок его прическу. Густые темные брови; полуоткрытые глаза глядят пристально
Наконец, он отложил материалы в сторону.
— Итак, я сейчас попробую обобщить все, что увидел. На трупе обнаружены небольшие кровоподтеки в области груди и живота. Они говорят о применении силы. Человек утонул, быстро потеряв сознание в холодной воде; никаких наркотиков или алкоголя в крови не обнаружено. Общее состояние тела без отклонений. Под ногтями обнаружены коричневые волокна ткани, что говорит о судорогах. Перед смертью он съел что-то черствое, вероятно, бутерброд с сыром. Короче, на основании всех данных я уверен, что перед нами не несчастный случай. Кто станет перед самоубийством есть бутерброд с сыром? Да и в зимнем пальто не бросаются по доброй воле в воду. И разве трезвый упадет через перила моста? Дело ясное: перед нами убийство. — Он поднял голову и окинул взглядом свою группу. — Как это ни смешно, но у нас настоящее дело. Хафнер оказался прав.
Раздался шумный, удовлетворенный вздох. Он напомнил Тойеру о давно исчезнувших кружках, в которые собирали милостыню слепые инвалиды войны. В них так же шуршали никелевые монетки.
— Мы сделаем так, как предложил Штерн, и отправимся в Старый город с фотографией умершего. Допустим, что идея с ключом вполне имеет смысл, и покойный жил где-то там. Да, кстати! — Тойер взглянул на Лейдига с радостной детской улыбкой. — Вы уже видели снимок?
Лейдиг покачал головой, ведь копии материалов делал Хафнер.
— Но, возможно, вы все-таки его знаете! — настаивал Тойер. — Ведь вы живете в Старом городе.
— Живу? Да разве это жизнь? — вырвалось у Лейдига.
Его шеф пробормотал только «Ну-ну!» и подтолкнул к нему снимок:
— Вы все-таки взгляните.
Лейдиг посмотрел и вздрогнул так сильно, что остальные испугались.
— Это же Вилли!
3
Музыка затихла и больше не звучит в его голове. Черные пятна плывут на зловещем красном фоне, бесшумно плывут. Он открывает глаза, чтобы избавиться от этого видения.
Ночной переезд прошел жестко, но не в этом проблема. Единственный отрезок поездки, неприятный для него, начинается сейчас. Ему предстоит провести неизвестно сколько времени между двойными стенками каюты, свернувшись, будто зародыш. Вся ответственность лежит на незнакомом типе, а он лишен всякой свободы, будто охромевшая лошадь в боксе.
Он слышит слова голландского таможенника:
— Славная лодка, да только зря вы отправились в плаванье нынче ночью…
— Вот и я так сказал… — (Идиот!) — …сам себе. Что ж, в другой
— Так вы хотите плыть вверх по Рейну?
— Да, отпуск у меня, на реке, вроде бы, ничего…
— Бар у вас хорошо упакован, ничего не скажешь.
Он дал лоцману концентрированную дозу средства от похмелья, а сам принял кодеин, чтобы предотвратить возможный приступ кашля. Как долго это еще протянется? От кодеина кружится голова. Двинутся ли они дальше, или наркотик успеет добраться до его сознания? Он терпеть не может наркотики.
Но все хорошо, и они уже плывут. Он слышит шум винтов, слышит шипенье за кормой. Придется подумать о другом варианте прохождения таможни, этот для него неприемлем. Он бьет кулаком в стенку, колотит ногами, кричит:
— Открывай, идиот! — В нем бушует ярость.
— Все уже о'кей. Мы прошли, не волнуйтесь.
До него доходит: этот муравей пытается его успокоить. Его!
Молчание после возгласа Лейдига длилось недолго, лишь одну сотую секунды, столько теряют на склоне лыжники, соревнующиеся в скоростном спуске, когда по ошибке оттопыривают большой палец. Но во времени все-таки образовалась дыра, куда ускользнула вся нелепая внутренняя жизнь Тойера. Он смог лишь внятно спросить:
— Кто такой Вилли?
Лейдиг еще раз посмотрел на снимок и покачал головой:
— Вилли это… Вилли — это Вилли. С такими типами в Старом городе сталкиваешься постоянно, хочешь того или нет, особенно если никуда оттуда не выходишь. Ты видишь их в лавках, в кабачках. Рано или поздно ты слышишь, как другие называют его Вилли. Я никогда с ним не разговаривал… Кого там только нет: прежде была горбатая цветочница, якобы игравшая в гольф за университет. Сумасшедшие со своими фантазиями и секретами, которые известны половине Главной улицы. Они кричали, что во всем виноваты шпионы. Среди них был и Вилли, точней, целая армия таких Вилли. А еще — неудачники-студенты, вечно корпевшие над дипломом, и…
— Так ты заходишь в пивные? — спросил Хафнер, словно озаренный теплыми лучами.
— Естественно. — Лейдиг даже обиделся. — Почему бы и нет?
— Я вижу тебя каждый день уже три с лишним месяца и никогда бы не подумал, что ты бываешь в пивных. — Хафнер смотрел на Лейдига почти влюбленно.
— Тут каждый знает, что я живу вместе со своей фрау мамочкой, поэтому я иногда ухожу из дома, чтобы побыть в одиночестве. В пивных ведь можно заказывать не только спиртное, но и минералку или кофе. Тебе это, конечно, не приходило в голову, — высокомерно пояснил Лейдиг. — А работаем мы вместе два месяца, хотя кое-кому такой срок может показаться и более долгим.
Этого объяснения оказалось достаточно. Даже Хафнер, почитавший всех матерей как богинь, вынес по поводу матери Лейдига приговор: «это нечто ужасное». Растерявшись, он слишком сильно ударил своего коллегу по напряженному плечу.
— Значит, больше вам ничего о нем не известно? — Тойер снова стал нормальным и даже вспомнил о своей придуманной стране, где живут только медведи. (Он переносился туда мыслями всякий раз, когда его одолевала тоска.) Мишки выпускали там газету, в которой были лишь крупные буквы, да картинки лосося и ульев. — Так вы больше ничего о нем не знаете? — повторил он.