В небе Украины
Шрифт:
Первой наградой Хитали был орден Красной Звезды. За Сталинград он был удостоен ордена Отечественной войны I степени, за Кубань — ордена Красного Знамени, за Донбасс — второго ордена Красного Знамени. И вот высшая награда Родины — звание Героя Советского Союза!
Хитали долго не мог придти в себя. О многом передумал летчик в то утро. Волновался, не знал как вести себя с друзьями при встрече. Это было так неожиданно, что от радости хотелось петь и плакать одновременно. А может, это ошибка? Возможно, дежурный что-то напутал?
Не прошло и часа, как весь полк поздравлял Хитали
Особенно усердствовал Василий Пискунов. Он схватил Хитали в охапку и закружил так, что в глазах потемнело:
— Слава тебе, Захар! — басил Пискунов. — Но носа не задирать!
Какое там, нос не задирать, когда на уме одно: «За что такое отличие?»
Есть за что, Захар! Вспомни всю свою фронтовую жизнь. Тяжелые бои под Кишиневом, затем штурмовка аэродрома Полтава. От порога старой хаты Екатерины Шляпкиной до Сталинграда дорога длинная, но, ступив на нее, мог ли ты знать, на какую вершину приведет эта дорога? Я знаю, ты горд и обидчив. Но война есть война, она крепко притирала людей. И ты, конечно, изменился благодаря товарищам, своему боевому комиссару, без их человеческого тепла и поддержки вряд ли ты достиг бы этой вершины.
Вспомни слова майора Выдрыча, когда он поздравлял тебя с орденом Отечественной войны I степени: «За мужество и отвагу, — говорил он, — за то, что крепко держишь слово коммуниста. В каждом боевом вылете твое будущее, а в будущем весь смысл жизни».
Наконец мечта Хитали сбылась. Как-то вызвал меня командир дивизии подполковник Рыбаков, сменивший полковника Чумаченко и, справившись о моем здоровье, сказал:
— Надо отвезти Хитали в Харьков. Полетите на боевом самолете. Там не задерживаться. Полетный лист оформите, как спецзадание.
Позднее я узнал, что Василий Николаевич до прихода в дивизию не раз летал в тыл врага для связи с подпольщиками, перебрасывал разведчиков, участвовал в операциях, которые принято называть спецзаданием.
Невозможно передать радостные чувства, которые охватили Хитали. Мысленно он был уже там, в Михайловке, в семье Шляпкиных. Как он торопил меня с вылетом!
А я представлял себе, как он, Герой Советского Союза, с пятью орденами на груди, появится на пороге широко распахнутой двери и увидит ее, чье имя пронес через многие фронты Отечественной. И уже в следующее мгновение она с криком «Захар!» кинется ему навстречу, упадет на его грудь, и он почувствует волнующий запах ее волос, обнимет свою Наташу, крепко прижмет к сердцу…
Погода не благоприятствовала полету, но Хитали не мог откладывать, и, заверив комдива, что все будет в порядке, мы поднялись в воздух.
Только отошли от аэродрома километров на десять, как небо неожиданно потемнело, покрыв землю непроглядным черным пологом. Блеснула молния. На кабину самолета стала наплывать облачность. Видимость резко ухудшилась. «Ильюшин-2» вздрагивал нервной дрожью. Эта тряска машины передалась на ручку управления. Было такое впечатление, словно кто-то хочет вмешаться в управление. По стеклу фонаря кабины забарабанил дождь.
Уж
В подобных случаях действуют лишь бесстрастные законы аэродинамики и физики. Небо полыхало ослепительно яркой молнией. Один неверный шаг, и самолет мог оказаться в центре грозового облака, где мгновенно разнесло бы машину в щепки.
Впервые в этом полете мы с Хитали поняли, что для летчика страшна не только война. Казалось, в черной грозовой пелене скрывалась необузданная сила, стремившаяся не пропустить, разломать самолет. Молния слепила глаза. Она сверкала совсем рядом, готовая вот-вот пронзить самолет.
Вспомнилось детство. Мы с товарищем с упоением скачем на конях-хворостинках вокруг стога сена. Неожиданно разразилась гроза, и я спрятался в стог. Волосы поминутно сползали мне в рот, сено засыпалось за воротник, и я в страхе зажмуривал глаза, когда молния освещала стог, а гром содрогал землю. Вот так же и сейчас хотелось спрятаться от грозы, закрыться от мечущихся стрел молнии.
Самолет то и дело проваливался в какие-то ямы, не слушался рулей, с минуты на минуту мог врезаться в землю. И как я обрадовался, когда увидел впереди небольшой просвет! Показался горизонт. А над ним узкая полоска света.
Вот и аэродром. Захожу на посадку. Выпускаю шасси, щитки, — все как положено. Сажусь. Выключаю мотор, вылезаю из кабины. Хитали опережает меня, он уже на земле, около фюзеляжа. Шагаем к небольшому двухэтажному домику. Там диспетчерская служба и метеостанция. Там я должен подписать полетный лист на обратный маршрут.
— Трухнул? — спросил меня Хитали, обнажив в доброй улыбке свои белые, ровные зубы. Кривя душой я не своим голосом выпалил:
— Нисколько!
Однако Захар был очень взволнован и поглощен своими мыслями. Ему было не до меня.
Спустя час-полтора мы были на железнодорожном вокзале. Узнав, что пассажирский поезд будет через два часа, решили подождать в сквере на привокзальной площади.
Гроза, которая изрядно потрепала наши нервы, давным-давно ушла на север. Молния все еще сверкала, пронзая небо яркими зигзагами. После перенесенного испытания, которое устроила нам капризная погода, чувствовалась усталость, но Хитали старался не подавать вида. Он сидел молча, много курил, с нетерпением поглядывая в ту сторону, откуда должен был показаться пассажирский поезд.
Поезд пришел вовремя, без опоздания.
Захар до хруста сжал мою руку, быстро вскочил на подножку вагона и, повернув голову в мою сторону, крикнул:
— Пока, через неделю встретимся!
Сиплый гудок паровоза — и поезд тронулся.
«Хитали, дорогой мой друг! Хоть бы все хорошо было! — подумал я, провожая взглядом последний вагон поезда. — Хоть бы все было так, как ты ожидаешь, Захар! Ведь ты заслужил это!»
У войны свои законы, свой язык, и мы научились его понимать. При возвращении с боевого задания, когда линия фронта остается позади, обычно уже не ждешь беды.