В небе Украины
Шрифт:
Я был искренне благодарен Захару за то, что пришлось воевать рядом с этим замечательным человеком, за то, что воюя вместе с ним, узнал и понял: нет предела мужеству и геройству советского человека, когда он защищает Родину, нет предела его щедрости и доброте, когда он помогает друзьям.
С тех пор, как Захар уехал на переобучение, наши боевые дороги разошлись, и я потерял его из виду. О том, что Хитали жив, знал, но куда занесла его судьба в последние годы, не было известно. Промелькнула
И вот появился фильм «Захарове поле». Оказывается, это то самое поле, где Хитали совершил вынужденную посадку, по которому он полз, истекая кровью! С волнением смотрю этот фильм. И как в годы войны, с гордостью слежу за действиями своего командира и боевого товарища.
Сменяются на экране кадры, проходят перед зрителями судьбы людей.
С того дня, когда самолет Хитали был сбит над украинским селом, прошли десятилетия. Многих из свидетелей уже нет в живых. Однако Захар Хиталишвили в этом селе свой человек. Его приветствуют, как самого дорогого и желанного гостя.
— Сынок, ты помнишь меня? — взволнованно спрашивает Захара пожилая женщина. Хитали не дал ей договорить и по-сыновьи крепко прижал к груди. Это была Елена Онуфриевна Мальцева, принимавшая участие в спасении летчика.
Михайловок на Украине много. Но Захар Соломонович нашел «свое» село и теперь низко кланялся двум женщинам — Елене Онуфриевне и Екатерине Митрофановне, по-матерински выходившим его.
Кадры запечатлели радушное гостеприимство, с каким принимали прославленного летчика на Полтавщине. В селе состоялся митинг дружбы. Захару Соломоновичу торжественно вручили диплом и ленту почетного гражданина Михаиловки-Первой.
Ему представляют агронома колхоза, мужчину средних лет. Это сын Екатерины Митрофановны Шляпкиной. Крепко обнимаются два названных брата: украинец и грузин. Агроном не скрывает своей гордости перед односельчанами. Кому не приятно иметь такого прославленного брата! У поколения, к которому принадлежит агроном Шляпкин, свой угол видения войны — через страдания матерей и героический их труд увидели войну эти молодые люди.
Я смотрел на знакомое и незнакомое мне лицо Хитали, уже потерявшего юношескую стройность, с проницательным взглядом много видавшего человека, но с той же незабываемой доброй улыбкой, а воображение рисовало того Хитали, которого знал тридцать лет тому назад, — подтянутого, сильного, с темным румянцем на лице и большими карими глазами. Держался он обычно скромно и в то же время с большим достоинством. Ни лишнего слова, ни лишнего жеста. Дружбе отдавался до самозабвения, прямо и бескорыстно, чужое горе для него всегда было своим. Поэтому к нему приходили все — и кому было тяжело, кто приуныл и хотел зарядиться бодростью и кто хотел просто поговорить, «излить душу», поспорить. Таким знал я Захара.
Но вот радость встречи сменяется печалью воспоминаний.
Екатерина Митрофановна поглядывает на одиноко
Не думал я встретиться со своим другом с помощью кинематографа. Впечатление от увиденного было настолько сильное, что долго не мог прийти в себя. Потом возникла тревога. Найду ли его? Послал в редакцию газеты «Тбилиси» письмо с просьбой сообщить адрес Захара. Но вникнет ли редакция в мое состояние, захочет ли помочь нам встретиться?
К счастью, редакция газеты внимательно отнеслась к моей просьбе. Пока я мучился сомнениями, журналисты Георгий и Вахтанг Девидзе сделали свое благородное дело.
И вот передо мной телеграмма: «Вызываетесь переговоры Тбилиси». Подписи нет. Но это, конечно, он, Хитали! В который раз вчитывался в текст, стараясь домыслить, что крылось за этими строчками. Готовлюсь к телефонному разговору. От волнения куда-то исчезли нужные слова. Наконец, слышу свою фамилию. «Саша!» — узнаю голос товарища. Это он, Захар! Говорили, перебивая друг друга, стараясь как можно больше сказать… Договариваемся о дне встречи.
…Я в Тбилиси. Передо мной Захар — живой, очень изменившийся, но все тот же дорогой Хитали! Обнимаемся и не скрываем слез. От волнения слова застревают в горле, и мы молча смотрим друг на друга. Вокруг нас собирается толпа. Люди удивленно смотрят на двух пожилых плачущих от радости мужчин.
Мы едем по Военно-Грузинской дороге на родину Захара. Местность на редкость живописна. Дорога змейкой вьется вдоль ущелья. То появляется, то вновь пропадает Арагва, воспетая Пушкиным. Захар рассказывает о своем детстве, с грустью говорит о матери, недавно ушедшей из жизни.
Заглянул я и в ДОСААФ, где трудится сейчас прославленный летчик, полковник запаса Захар Хиталишвили, познакомился с юношами и девушками — активом общества.
— За свою летную практику, — улыбаясь рассказывает Захар Соломонович, — я сделал всего-навсего два десятка прыжков с парашютом. А тут спрашиваю этакого щупленького, совсем юного паренька: «Сколько имеешь прыжков?» А он говорит: «Сто двадцать». Ну, каков? — Знакомый огонек появляется в глазах моего друга. Он улыбается и, посмотрев на собравшихся вокруг ребят, задумчиво говорит:
— Небо! Многих тянет оно…
Да, мой друг прав. Кто хоть раз побывал в нем, тот на всю жизнь сбережет в памяти то особое, ни с чем не сравнимое чувство полета, которое сохраняется на всю жизнь.
Мы стоим на высоком крыльце, с него видны горы, в которых прошла юность Захара. Они соприкасаются с небом. Взгляни, Хитали! Не твои ли ученики бороздят его на реактивных самолетах?
Долго, до боли в глазах смотрим в небо. Чистое, нежно-голубое, оно спокойно и безмятежно — мирное небо Родины.