В небе Украины
Шрифт:
— Чем недоволен, сын Кавказа?
— Почему меня не планируют на боевое задание? — блеснул глазами Захар.
В землянке воцарилась тишина, в теплых волнах: нагретого лампой воздуха почувствовалось напряжение. Полковник не спешил с ответом. Всматриваясь в юное лицо летчика, по-детски упрямое и нетерпеливое, комдив невольно вспомнил ту осень сорок первого, когда этот самый юнец, что стоял сейчас перед ним, не вернулся с боевого задания, и он с болью в сердце подписал извещение на имя Соломона Хиталишвили о том, что его сын погиб смертью храбрых в боях за Родину.
Глаза его, потеплели,
— Не заводись, Захар, — ответил мягко комдив. — Возьми себя в руки. Никто не станет держать тебя на земле.
Воздух над аэродромом во время восхода солнца становится легким и горячим. После запуска моторов он еще долго вибрирует и тонко поет, как камертон.
Хитали выруливает первым. Ему поручено вести группу и нанести удар по аэродрому противника.
Взлетели, берем курс на Элисту. Сзади нас ярко светит солнце, а навстречу в голубовато-фиолетовой мути плывет раскинувшаяся на несколько сот километров серая, однообразная степь.
Пролетаем места, где ни днем, ни ночью не затихают боевые действия. Где-то здесь находится аэродром противника, на котором сосредоточены вражеские самолеты, но его еще нужно найти. В сознании возникают тревожные вопросы: выйдем ли точно на цель? Сумеем ли избежать встречи с истребителями врага? Как активны будут вражеские зенитки? Ведь пройти сквозь зенитный заслон не так просто.
Мчимся над самой землей. Кто из летчиков не любит пройтись с ветерком над степью? Взрывов в кабине не слышно, но Хитали отчетливо представляет себе, что творится внизу, на этой побуревшей от копоти земле.
Те летчики, которым приходилось штурмовать вражеские аэродромы, знают, как они надежно прикрывались зенитными батареями. Захар понимал это лучше, чем кто-либо. Он хорошо помнил полет на аэродром в Полтаве.
Чуть тронув рычажок приемника, Хитали настроился на прием. Сквозь писк и треск донесся незнакомый чужой голос. Возможно, противник работает на этой волне?
День выдался ясный, безоблачный. Солнце щедро бросает лучи на приборную доску. Еще немного — и наступит та решительная минута, ради которой мы проделали этот рискованный полет. Где же этот аэродром Элиста, на котором, по словам командира дивизии, около пятидесяти немецких самолетов?
После первого поворотного пункта совсем прижались к земле. Под крылом замелькали ослепительно сверкающие на солнце солончаки. Ведущий продолжает идти курсом на запад, и хотя на приборе скорость осталась прежней, создается впечатление, что она возрастает. Земля, будто лента транспортера, все стремительнее мчится навстречу.
Ориентироваться на предельно малой высоте сложно. Однако Хитали успевает различить узкую дорогу идущую на Элисту, опознать отдельные сопки, лощины. Он вводит самолет в крен. Под крылом дорога, соединяющая Астрахань с Элистой. На ней видны машины, бронетранспортеры, отдельные повозки. Мы летим на полный радиус. Малейшее отклонение от маршрута приведет к увеличению времени полета, — можно не дотянуть до аэродрома.
Резкий подскок кверху, всего метров на двести. Напрягаю зрение. На краю летного поля вспыхнули на солнце серебряные искорки — это стекла кабин вражеских самолетов. Цель обнаружена. Распарывая воздушное
Сброшены бомбы. Стоянки заволокло черным покрывалом дыма и гари. Разворачиваем самолеты на повторный заход. Вражеские зенитки неистовствуют — слева, сзади, впереди — несметное количество зенитных взрывов. Маневрируем, стараясь выбраться из этого опасного лабиринта разрывов. Без особого труда находим цель и атакуем из пушек и пулеметов. По голосу ведущего, который изредка доносится по радио чувствуется, что он доволен исходом атаки. Да и фейерверк, устроенный штурмовиками, говорит сам за себя.
Вот на какой-то миг «Юнкерс-88» появляется в прицеле, и Хитали не упускает его, дав очередь из пушек и пулеметов вдоль крыльев. Бомбардировщик вспыхнул и превратился в горящий факел.
Но вдруг происходит то, чего мы меньше всего ожидали: немцы переносят вперед заградительный огонь и подкарауливают нас на выходе из атаки. Вскоре вся группа штурмовиков попадает под губительный огонь зениток.
Впереди на высоте полета нашей группы сплошной огненный вал. Сворачивать уже поздно, да и вряд ли целесообразно. Остается одно: прижаться к земле и попытаться проскочить через это огненное кольцо.
Неимоверным напряжением нервов и мысли пытаемся избежать прямого попадания. Хочется поторопить время, скорее миновать опасную зону и с жадностью, взахлеб глотнув без гари чистый воздух, выдохнуть: «Пронесло!»
В кабине непривычный запах гари. Это от зенитных разрывов. Копоть и гарь лезут в нос, душат, выжимают из глаз слезы. Удары разрывов зенитных снарядов настолько часты, что самолет вздрагивает, как в лихорадке, ручка управления вырывается из рук, но наши атаки продолжаются. Беспрерывно несутся вниз реактивные снаряды, и увеличивается на вражеском аэродроме число пожаров. Еще одно усилие — и мы вне досягаемости зениток.
Наконец вся группа, правда, несколько разрозненная, выскакивает из кольца. Не попал ли кто под удар зениток? От этой мысли не так просто отделаться, если видишь, что боевой порядок при отходе от цели нарушен.
В синем небе сверкает раскаленное добела солнце. Я не спускаю глаз с ведущего, который повел себя как-то странно. Хитали не прижимается к земле, не собирает группу штурмовиков в единый кулак, не переходит на бреющий полет. Набирая высоту, он словно дразнит немецкие зенитки, как бы продолжая вести с ними молчаливый поединок.
Спешу приблизиться к ведущему. Слишком рискованно работает он рулями управления. Запрашиваю по радио. В ответ — молчание. Самолет Хитали с креном идет к земле. Так и в землю врезаться недолго!
Наконец догадываюсь: машина ведущего повреждена! А что с Хитали? Не ранен ли?
Слежу за самолетом Хитали. Если раньше меня всегда восхищал его полет, тонкое чутье земли, когда он мог пройти над любой ее точкой на метровой высоте, то теперь чувствую тревогу.
«Ильюшин» хотя и идет по прямой, но кажется, что он еле держится в воздухе. Видно, что-то с самолетом, или с самим летчиком. От волнения у меня горит лицо. Пытаюсь восстановить в памяти весь полет, преодоление заградительного зенитного огня, бесконечные довороты влево, вправо… Не сорвется ли в штопор?