В небе Балтики
Шрифт:
С самого начала полет протекал при полном радиомолчании экипажей. И вдруг тишину в эфире нарушил голос флагманского стрелка-радиста:
— Сзади внизу чужие истребители!
Две пары "яков" поменялись флангами, просматривая заднюю полусферу.
— Степанов, видишь гадов? — спросил я у стрелка-радиста.
— Вижу. Их шесть. Целятся на звено Пасынкова, — ответил он.
— Что за самолеты?
— Не определил, какие-то новые.
"Яки" пошли на перерез вражеским истребителям. Завязался бой. Пара самолетов противника все же прорвалась к замыкающему звену "пешек", но атака их была безуспешной.
— Да это же "фиаты"! — воскликнул Бородавка, словно обрадовался встрече с врагом.
"Который раз "фиаты" встречают нас в одном и том же месте!" — подумал я. Да, это так. Но и обойти этот район нам никак нельзя: справа и слева берега с вражескими аэродромами. "Фиаты" действуют здесь на предельном радиусе и больше одной-двух атак не делают. Сейчас, потерпев первую неудачу, они тоже больше не приближались к нам.
Мы вышли в заданный район. Раков развернулся и повел группу к югу. Начался поиск противника. Бородавка прильнул к бортовому стеклу кабины и зорко всматривался в темную гладь залива.
— Впереди корабли! — сообщил он.
Действительно, прямо по курсу на нас шел отряд боевых кораблей. "Острый глаз, — подумал я о Бородавке. — Не утратил еще штурманских навыков".
С самолета корабли видны гораздо дальше, чем с кораблей самолеты, поэтому мы не опасались, что противник тоже обнаружил нас.
— Как будем бомбить? С ходу или с разворотом? — спросил штурман.
— Как решит ведущий, — ответил я. — Видите бурун за кормой? Значит, корабли идут прямо на нас. С ходу не выгодно.
Раков сделал небольшой отворот и вывел группу на боевой курс под углом сорок пять градусов к направлению движения цели.
— Как, Давид Данилович, потопим фрицев?
— Постараемся, — ответил Бородавка. — Только выдержи курс и скорость, остальное за мной.
Начали стрелять зенитки. Снаряды рвались выше и сзади нас. Раков выбрал для атаки головной корабль. Косенко, в звене которого шел я, подвернул на сторожевик. Оставалось секунд двадцать до пикирования, как самолеты застыли на боевом курсе. Это самый ответственный момент: штурман загоняет цель в перекрестье прицела. Будем пикировать парами. Посмотрел направо — ведомый рядом. Летит, как по ниточке. Прозвучала команда штурмана — и мы в пике.
Я отлично видел этот корабль, так же, как и вчера с Виноградовым. Но тогда я поспешил и нажал кнопку раньше времени. Бомбы понеслись вниз четыре огненных снопа вспыхнули на воде и исчезли, рассыпавшись искрами. Мимо! Корабль остался целехоньким. Я чуть не плакал от досады.
На этот раз я не торопился. Мне очень хотелось вместе с адъютантом эскадрильи потопить сторожевик. Изо всех сил старался прицелиться получше. Ставили же мне пятерки по бомбометанию! Вражеский сторожевик, описывая дугу, пытался лечь в циркуляцию и уклониться от бомб, но я взял нужное упреждение и нажал кнопку. Бомбы с нарастающей скоростью пошли к воде. Я потянул штурвал, помогая самолету выйти из пике. Меня крепче и крепче вдавливало в сиденье. Еще туже поджал живот. Сильно натянулась на лице кожа. Ощущение знакомое, но все равно неприятное. Перед глазами начали медленно кружиться циферблаты приборов. На какой-то момент я вдруг перестал физически чувствовать
А внизу столбы воды и дыма от десятков разорвавшихся бомб окутали два корабля.
— Один горит, другой тонет, — радостным голосом доложил Степанов.
Опустив нос и высоко подняв корму, сторожевой корабль, медленно погружался в воду.
— Туда ему и дорога, — сказал Бородавка.
— Есть что писать в донесении, — подмигнул я адъютанту.
Мы уходили от цели. Слабел зенитный огонь. На душе теплело от сознания удачной работы. Теперь скорее домой.
И вдруг стрелок-радист доложил:
— Командир, в звене Пасынкова горит правый ведомый!
Я оглянулся. Языки пламени вырывались из крыла "Петлякова". Горела машина молодого летчика Казакова, недавно прибывшего из училища.
— От чего загорелся? — спросил я у Степанова.
— Истребителей противника в воздухе нет. Видимо, подбили зенитки, ответил стрелок-радист.
Как же так? Огонь был настолько слабым, что от него легко было уклониться. Но Казаков, видимо, допустил ученическую ошибку — он не маневрировал, надеялся на авось. И вот теперь расплачивается.
Два "яка" подошли вплотную к горящему "Петлякову", как бы пытаясь поддержать его на своих крыльях. Но Пе-2 продолжал снижаться, затем перешел в крутую спираль и упал в воду. Никто не выпрыгнул с парашютом. Летчик Казаков, штурман Терещенко и стрелок-радист Тыщук разбились вместе с самолетом.
Остаток пути летели молча. Вскоре показался выступ берега — это мыс Кургальский (вражья земля), то самое место, где нас часто встречали фашистские истребители.
Раков повел группу со снижением, затем перешел на бреющий полет. Теперь с берега нас не смогут заметить, а истребители тем более не успеют перехватить. Мы без бомб, и высота нам ни к чему. Идем настолько низко, что от воздушного потока за хвостами машин остаются следы возмущенной воды.
Мне по душе бреющие полеты над морем. Да и как их не любить! Одно дело — полеты на высоте. Там порой вообще теряешь связь с морем, с горизонтом, попадаешь во власть приборов и как будто висишь неподвижно в пространстве.
Иное ощущение испытываешь на бреющем. Здесь ты уже во власти стремительного движения, словно через себя пропускаешь встречный бег причудливых волн. Такой полет требует от летчика предельного внимания, быстроты ориентации и зрительного восприятия, позволяет лучше почувствовать послушность машины.
Небо впереди потемнело, стеной подступили облака с бахромой дождевых полос. Майор Раков сделал горку. Мы последовали за ним. Высота триста метров, выше — сплошная облачность. Над Ленинградом шел дождь. Подана команда "Разойдись", и самолеты один за другим стали отваливать от строя. Сквозь мокрое стекло кабины почти не видно посадочной полосы.
— Командир, стартовая радиостанция передала приказание садиться в Кронштадте, — сообщил Степанов.
Дождь усиливался, видимость ухудшалась. Уже не различаешь самолета, идущего в ста метрах впереди. Недалеко и до столкновения.