В Москве полночь
Шрифт:
И вот теперь, приглядываясь к новым родственникам, Акопов испытал подспудное чувство неуверенности. Не в этих молодых белозубых ребятах было дело… Впервые ему поручили задание на территории бывшего Союза, Дома. Там, за границей, было проще — чужие люди, чужая земля. Здесь же все касалось своих. Акопов прекрасно понимал, что не имеет права на эмоции. Они в его профессии — непозволительная роскошь и помеха в работе. И все же…
Плов из молодого барашка с горкой вареного чеснока и кислыми ягодками барбариса, был съеден. Зеленому чаю тоже отдали положенные почести.
Рахмат прибрался на столе, раскинул подробный план городского квартала с площадью и небольшим сквером. Рядом положил два десятка
— Смешной фонтан, — задумчиво сказал Юсуп, разглядывая снимки. — Такой стоит на Выставке в Москве.
— Не отвлекайся, — Рахмат постучал витым черенком серебряной ложечки по плану площади. — Вот здесь — трибуна. С того места, Юсуп, где ты будешь стоять со своими ребятами, открывается левое крыло. Сюда и бросится толпа…
…За полночь в комнату Акопова тихо вошел Рахмат. «Племянник» сидел на подоконнике и смотрел в сад, в тихую и теплую южную ночь.
— Молодежь спит? — спросил Акопов.
— Как и полагается молодым… А ты что полуночничаешь?
— Потому что не молодой. И еще почему-то хочется выпить.
— Слабак, — усмехнулся Рахмат. — Как же я всю жизнь — ни табаку, ни водки? Правоверный мусульманин, что ты хочешь… До сих пор не могу привыкнуть, что в здешних чайханах подают водку. В чайник, правда, наливают, чтобы Аллаха не гневить. Ладно. Как тебе понравились младшенькие? Исполнительные ребята, кстати сказать.
— Да, вероятно. И старательные. Уже хорошо. Главное, чтобы в деле… Как это будет по-узбекски? Вот-вот, не импровизировали.
— Помнишь, как тебя из-под Тахтакуля вывозили? — засмеялся хозяин. — Сплошная импровизация.
Акопов зябко поежился. Он с группой тогда вернулся из рейда по Регистану, потеряв половину людей. А советская авиация по ошибке разбомбила десантный батальон, который дожидался группу Акопова. Аккуратно расколошматила, тщательно, как только и можно разделать своих… Придя в точку рандеву, Акопов нашел сожженную технику и шайку местных мародеров, которая подбирала то, что осталось от батальона. Незначительную часть уцелевших Акопов догнал уже в горах, на марше, и тут же пришлось ввязываться в бой с какой-то душманской частью, вооруженной до зубов китайскими минометами и американскими эр-эсами. Бежали так, что пятки сверкали… С одним из своих людей Акопов забился на явку в крохотном кишлаке, где нельзя было по нужде во двор сунуться… Две недели Акопов ждал известий от Рахмата, и эти две недели были самыми длинными в жизни.
— Все думаю, — сказал глухо Акопов, — там, в Афгане, чего больше было, Рахмат, ошибок или предательства?
— А я об этом не думаю, — после некоторого молчания сказал Рахмат. — И тебе не советую.
— Понимаешь, у нас с тобой есть привилегия думать, — упрямо сказал Акопов. — Заслужили такое право… На мысли, на сомнения.
— Ты еще до сих пор не понял, в какую цену встают сомнения? — вздохнул Рахмат. — А я вот… Лет тридцать назад… Засомневался, когда надо было убрать своего же. Не поверил, что он сдал двух моих агентов. Не было для этой сдачи видимого обоснования. Потом я убедился. Нашлось обоснование… Но поздно! Еле сам ноги унес. Так что души сомнения, джан, души!
— Старик, не путай хрен с пальцем! — досадливо сказал Акопов. — Я тоже не буду раздумывать, если попаду в подобную ситуацию… И не раздумывал, поверь! Но я о другом говорю. Иногда я чувствую себя инструментом. Надежным, острым… Таким, знаешь, мечом Аллаха. Всегда ли он прав, вот в чем вопрос!
— Кто?
— Аллах, кто же еще…
— Ложился бы ты отдыхать, — резко сказал Рахмат. — Если уж ты позволил сравнить себя с инструментом, то продолжу метафору, не обессудь. Сомнения — ржавчина, разъедающая самую надежную сталь. А ржавчину
Акопов посидел еще немного в одиночестве и забрался в кровать. После нескольких упражнений для дыхания спал он крепко, и ничего ему не снилось.
7
В бар к Юрику Толмачев не пошел. Совсем уж собрался, но… Пока по мокрой дороге доехал до Москвы, пока жигуль на стоянку загнал — время к ночи подвалило. То ли после вчерашнего напряга, то ли от какой-то неясной тоски чувствовал Толмачев себя посреди грязной и темной Москвы неуютно. Паршиво, прямо сказать, чувствовал. Захотелось ему в горячей ванне поваляться.
Вообще, в последнее время начал Толмачев замечать, что становится все труднее переключаться с одного темпа жизни на другой. Уставать, что ли, стал. Хотя, если честно разобраться, не такая у него жизнь, чтобы от нее уставать. С выбором дела он в цвет попал, о чем говорить. Относительная свобода, интересная работа, достаточная зарплата. Пусть кто-нибудь из однокашников по химико-технологическому имени батюшки Менделеева похвастается, что поймал в жизни кайф по всем трем константам.
Год назад совершенно случайно столкнулся на улице с Вадиком Егоркиным. В студенчестве приятельствовали. Ну, потрепались. Пошел Вадик плакаться. Производство — дрянь, зарплата — мизер, коллеги — бараны и жлобы. Одно Вадика грело: кооператив собрались они организовать с кучкой таких же бедолаг — пластмассовую домашнюю фурнитуру хренячить. Полки, вешалки, подставки и прочее. В историю науки, конечно, не войдут, но свои разработки, которые родному государству до лампочки, используют в изготовлении высококачественных имитаций.
— Сварил составчик… Не поверишь — красное дерево, один к одному! Даже фактуру передает. Однозначно. А раз мое красное дерево, которое можно хоть из собачьего говна лепить, никому не нужно… Раз не нужно — буду вешалки клепать, бабки зарабатывать. А то уж моя Диночка только сквозь зубы разговаривает. И я ее понимаю. Жизнь дорожает, а мужик, мудак, меньше уборщицы зарабатывает. Однозначно!
Они тогда зашли в шашлычную на Красной Пресне. Вадика быстро развезло, рубаху красным соусом закапал, и Толмачев ругал себя в душе последними словами за то, что расслабился, рассиропился, юность вспомнить захотел… А Вадик допытывался, на какие заработки Толмачев шашлыки жрет и коньячком запивает. Пришлось под страшным секретом сообщить, что в «ящике» работает. Вадик начал телефон клянчить. Не клянчить даже, а требовать. Мол, ну его на хрен, кооператив этот поганый, с вешалками под красное дерево из полиуретана. Тоже в ящик хочу! Еле отвязался от Вадика Толмачев, дал на прощание тут же выдуманный телефончик. И поклялся быть внимательнее на улицах, чтобы не налетать на старых приятелей. На всех ящиков не хватит. Однозначно, как говорит Егоркин.
В мыслях об этой полузабытой встрече не заметил, как добрался домой. Лифты, собаки, в этот поздний час почему-то не работали. Ни один из трех. И побрел он на девятый ножками, изнемогая от одышки. Перекурил малость за последние сутки. Однозначно…
Не разуваясь и не раздеваясь, пошел на кухню, где еще совсем недавно шуровала эта старательная девочка… Да, Маша! Брякнулся на табуретку, вперил взгляд в мокрое черное окно, за которым дрожали редкие огни соседнего дома. Нащупал пепельницу на подоконнике, и тут вспомнил, что початый блок любимых сигарет забыл в хитром коттеджике в лесу. Вот уж завтра уборщица обрадуется! Да, первые признаки склероза налицо… А сигареты, что из блока прихватил, бросил в бардачке машины. Кругом шестнадцать. Одно утешало: недокуренные пачки он обычно оставлял во всех карманах. Значит, если произвести серьезные раскопки…