В Москве полночь

Сухнев Вячеслав Юрьевич

— Куда люди делись? — удивился генерал. — Таких потерь теперь у тебя, Лопатин, быть не должно — в конфликт не вступал.

— Плохо мои рапорты читали, — опять сдерзил Лопатин. — Отбыли те, кто призывался не в России. Пополнения не дали. Начали русские дезертировать — отделениями снимаются. Ушли все прапорщики и хозобслуга — они из местных нанимались. Технику прихватили! Оружейные склады растащили! Осталось боекомплекта на час хорошей стрельбы. По распоряжению командующего армии половину бронепарка я передал в

другие части. Если бы не поддержка здешнего правительства… Давно бы разули и раздели. Вот такой гарант стабильности! Хоть голыми руками бери…

— Дивизия, действительно, небоеспособна, — сказал премьер. — Гарантировать стабильность в регионе не в состоянии. Как пугало на огороде — машет рукавами, а птицам не страшно.

— Моя задача, — сказал Федосеев, — как раз и заключается в том, чтобы подготовить предложения для российской делегации на переговорах о статусе Отдельной армии. Есть идеи?

— Идея одна, — нахмурился премьер. — Ни дивизия, ни армия уже не могут гарантировать мир в горах. Здесь горы, Роман Ильич, горы! Впрочем, вы ведь в Афгане не были, не представляете, как выбивать из укрепленного горного района хорошо вооруженных людей, которым нечего терять. А вот господин Седлецкий в Афгане работал… Подскажите генералу!

— Это не входит в мою компетенцию, — сказал Седлецкий. — Как эксперт, я обязан представить доклад о моральном состоянии дивизии.

— Вот именно, — сказал Федосеев. — Каждый должен заниматься своим делом. А если за все хвататься, бардак получится.

— Вижу, Роман Ильич, вы не очень изменились, — вздохнул премьер. — И ваша позиция…

— Какая позиция, Карим, дорогой! — подосадовал генерал. — У меня ее и нет, позиции-то… Поговорю завтра с воинами, на месте разберусь, тогда и будем думать о позиции.

— Это не мы тут заложники, — тихо сказал в пространство Лопатин. — Это они в Москве… Сами у себя заложники.

— Лопатин, — скучно сказал Федосеев. — Погоны не жмут? А тебе еще до пенсии — как до Киева на карачках…

— До пенсии дожить надо, — поднялся полковник. — Извините, пойду перекурю…

— Я с вами, — встал и Седлецкий.

— Старая колода, — сердито сказал на крыльце Лопатин. — Какого дьявола его сюда прислали?

— Другого не нашлось, — пожал плечами Седлецкий.

— Не курите открыто, — сказал полковник. — Снайперы…

3

До Ташкента Акопов летел на военном грузовозе — вместе с вездеходами, ящиками и тюками. В крохотном пассажирском отсеке путешествовал в гордом одиночестве. Перед рейсом командир экипажа, мальчишка-капитан, сказал, косясь на остальных летунов:

— Слушай, прапор, только не кури, я тебя умиляю! Захочешь подымить — стукни в кабину. Мы остановимся. Выйдешь и покуришь. Лады?

— Хорошо, — довольно глупо заулыбался Акопов. — Только я не курю,

товарищ капитан.

Летуны заржали… Акопов и вправду не курил, а вот от кофе придется отвыкать. На чай переходить. Но чего не вытерпишь ради дела. Даже издевательства этого пацана с капитанскими звездочками. Форма на Акопове была ношеной, обмятой, на размер больше. Выглядел он, конечно, чучелом гороховым. Потому и хохмили летчики. Да на здоровье! Вот прилетят в Ташкент — и исчезнет складская крыса, прапорщик-связист с латунными «мандавошками» в черных петлицах.

В самолете он ощутимо продрог, а когда вышел на горячий бетон военного аэродрома — пот прошиб. Такая жизнь: то в жар бросает, то в холод.

С аэродрома в город шла машина с армейским снабженцем. Акопов немного поунижался, и сжалился над ним майор, разрешил «коллеге» пристроиться на заднем сидении среди картонок и узлов. Опять, значит, повезли Акопова малоценным грузом. И выбросили у первой станции метро.

Вечерело. Спадала жара. Окна в вагонах были открыты, приятный сквознячок сушил кожу. Поневоле припомнилась мокрая и холодная Москва, по которой в конце апреля нельзя было гулять без свитера и плаща.

Но в Ташкенте в конце апреля было замечательно. На центральных улицах вовсю торговали мороженым и газводой, в скверах серебрились струи фонтанчиков, сверкали на розовых бутонах капли влаги, отражая огни первых фонарей. В шумной южной толпе темнолицый и чернобровый прапорщик в мешковатой форме выглядел земляком.

Поздним вечером он оказался на набережной древнего арыка Калькауз, в старом районе, полном зелени. В мешанине одноэтажных домов сориентировался по темной громаде ансамбля Хазрети Имама. На улице Хамзы уверенно подошел к железным воротам в высоком глинобитном заборе — дувале, нажал звонок.

— Кто там? — спросил через минуту по-узбекски старческий голос.

— Это я, дядя Рахматжан, ваш племянник Сабир, — ответил Акопов. — Извините, что задержался — поезд опоздал.

В воротах открылась калитка, и вскоре Акопов уже разувался на пороге просторного дома, окруженного шпалерами винограда и розовыми кустами.

— Проходи, проходи, Сабиржан! — старик в бекасамовом халате и пестрых штанах легонько подтолкнул его между лопаток. — А я уж заждался, признаться… Телеграмму еще вчера получил. Как мама, как сестры?

Так он болтал, пока не закрыл дверь. И сразу же преобразился — собранный и серьезный человек стоял перед прапорщиком.

— По коридору — последняя дверь, — сказал по-русски. — В шкафу — одежда. Документы и деньги в столе. Умывальная рядом. Через час ужинаем. Подойдут остальные.

— Одна просьба, — сказал Акопов. — Пока мы здесь, хочу говорить только по-узбекски. Давно не было разговорной практики. Хорошо?

— Хоп, майли, — усмехнулся хозяин. — Ладно, договорились.