В морозный день
Шрифт:
— Почему ты у себя не отрезал? — строго спросили Ундре.
— А у меня их нет, — пробубнил он.
— Как это нет? У всех есть, а у тебя нет.
— А у него правда нет пуговиц, — сказал Аркашка. — Ундре ведь малицу носит, а на малице пуговиц не бывает. Её раз — и надел…
— Да, да, — согласились в учительской и отправили обоих в класс.
Однако бывает, что и Аркашка может оказаться беспомощным. Ундре понял это в тот день, когда они ходили искать корову за Белую гору. По Оби встречается много разливов — сорами их называют. К осени вода скатывается, и соры походят на огромные блюдца. В заморозки по ним можно ходить,
Шли Ундре с Аркашкой и про всякие подвиги говорили. Впереди виднелась светлая полоска неба, но вот она всё уже, уже, и вдруг как будто разом проглотило день — исчезла. Стало темно и тихо, даже в ушах зазвенело от неожиданности. Ундре темноты не боится, он привык к ней в тундре, а Аркашка сразу же завертел головой, как гагара, оглядываясь вокруг. С берега видны были только тёмные зубья елей. У Ар кашки запершило в горле, и про подвиги ему расхотелось говорить.
— Вон и Горелый мыс, — еле слышно сказал он.
— Ага, — согласился Ундре. — В прошлом году медведь задрал у вас здесь телёнка.
— А за Горелым мысом Белая гора, — поспешил перевести разговор Аркашка. — Милка всегда где-нибудь около неё пасётся.
— Ага, — согласился опять Ундре. — А на самой Белой горе — старое хантыйское кладбище.
Раньше ханты по-своему хоронили. Родится человек — ему лодку-колданку делают. Умер человек — его в эту лодку, на землю положат, а сверху домик с дверцей сделают. Через эти дверцы разговаривали, думали, что он их слышит, через дверцу табаком угощали, еду давали. Уходили — оставляли подарки, приходили — оленя резали, большой костёр жгли…
— Я бы эту глупую корову давно продал, — почти дрожащим голосом сказал Аркашка. — Подумаешь, молоко…
— Дедушка говорит, — продолжал Ундре, — Халась-ики шибко сердится, что обычай забыли. Ночью пляшет на Белой горе. Крови хочет…
— А к-к-кто такой Халась-ики?
— Это дух, который охраняет могилы, — карабкаясь на гору, ответил Ундре. — Иди сюда, сейчас увидишь.
— Ду-духов не бывает, — ответил Аркашка, но дальше не тронулся. — Ой! — вскрикнул он, увидев белёсое пятно.
— Не бойся, это череп оленя.
«Кап-кабэ-э-э! кап, кап!» — пронзительный крик ножом полоснул сонный воздух, тёмные тени зафыркали из-под ног. Обдирая лицо и руки об кустарник, Аркашка с криком бросился вниз.
— Да это же куропатки! — попытался остановить его Ундре.
Но в темноте только слышно было, как взлетали над кустарником рыбацкие сапоги с длинными голенищами, хлюпали в лужах, снова поднимали Аркашку на ноги и катили под гору.
Послышался хруст — это была Милка. Ундре приготовился ловить её тынзяном, как оленя, но Милка, почуяв запах хлеба у него в кармане, сама подставила рога. Когда он спустился на берег сора, то увидел Аркашку. Тот свернулся комочком на валуне и трясся от плача. Ундре даже стало жаль его, таким Аркашка казался беспомощным. Конечно, он хочет быть геологом, и говорит как геолог, и ходит летом в такой же брезентовой одежде — робе. И Ундре хочет стать геологом, но чтобы рядом с буровой вышкой обязательно паслись олени, а то без них скучно в тундре.
Только что было солнце — и вот уже расплылось большим красным пятном на снегу. Мороз
Ундре знает мало игр. Самая любимая — поиграть в «куропатку». Мягкий, длиннокосый буран закружит среди домов, взметёт тучи снега, а Ундре расставит руки, буран — под малицу, надует парусом — и покатил Ундре с пригорка в сугроб. И куропатки так же играют — только поднимутся, а их шлёп — вниз. Но как можно работу превратить в игру? Если Ундре ставит сети, так он ставит, чтобы поймать рыбу, если помогает пасти оленей, так смотрит, чтобы они не разбегались далеко. Но у Аркашки всё наоборот.
Пришёл как-то к ним попросить старый сломанный хорей, [3] чтобы трубу почистить. Весной в ней много копоти собирается — тяга плохая. А как залез Аркашка на крышу, надел на голову каску бурильщика, так у него печка стала вышкой, хорей — буровой трубой, а мочалка на конце его — долотом турбобура, которым сверлят землю — породу. Опустил Аркашка хорей с мочалкой в трубу — туда-сюда чистит и подаёт команды Ундре, с кем-то разговаривает по «рации».
— База, я — Р-78. Как меня слышите? Приём.
3
ХОРЕЙ — тонкий шест, которым подгоняют оленей, запряжённых в нарты.
— Понял вас, понял. Обрабатываю точку… Докладываю. Бурение идёт с ускорением. Сейчас долото турбобура прошивает древний слой наших предков…
Аркашка вытащил хорей и заглянул в трубу — хорошо ли прочистил, и тут же закашлялся. Из трубы неожиданно повалил дым. Видно, старики забыли про Аркашку и затопили печь. Да и Аркашка с хореем полдня до дома шёл. По дороге он обстукал все провода, прикладываясь к каждому столбу ухом — хорошо ли гудит и по-разному ли. И Ундре заставлял слушать. Потом они прыгали с хореем, кто дальше. Дым повалил так густо, что Аркашку не стало видно.
— Закрыть задвижки фонтанной арматуры, — приказал он. — Скважина газирует, грозит аварией. Остановить буровую. Подать глинистый раствор, — командовал Аркашка.
Глинистый раствор специально делают, чтобы не обвалилась скважина, предупредить аварию — ведь под землёй очень большое давление, для смазки. А также его нагнетают в скважину для удаления перемолотой буром породы.
Однако для чего нужна глина Аркашке? Ундре послушался — раз нужна, зачерпнул с завалинки оттаявшей земли и подал Аркашке ведро на верёвочке. Тот даже не моргнул глазом — высыпал всё в трубу и заткнул её ведром…
Через несколько минут хлопнули двери, с клубами дыма, чихая, кашляя, вывалились на улицу старики Роговы.
— Так и знала, опять вьюшку не открыл, — затараторила бабка Пелагея. — Я печь топлю, а он, видишь ли, вьюшку не удосужился открыть.
— Дык ведь я же тебе вьюшку эту даже в руки подал, на, мол, положи вниз… На стуле-то когда стоял…
— Дык, дык, старый глухарь, — передразнила деда Пелагея и вытряхнула из сарафана остатки дыма. Понюхала подол, чуть не заплакала:
— Весь шёлк прокоптился…