В капкане
Шрифт:
На следующий день во двор десятка полтора машин набилось. Выходит переводчик и говорит: «Дети, мы отвезем вас в другое место, там вам будет тепло и сытно, будете кушать шоколад и конфеты». Тут бы надо сказать, что на Кавказе к немцам относились не так, как во всей России.
— А как? — не понял Полынцев.
— Здесь Советскую власть не очень-то любили и фашистов принимали благосклонно. Не все, конечно, но многие. В общем, обещания переводчика показались и воспитателям и детям вполне правдивыми. А я к тому времени уже умел читать по глазам. Я видел, что взгляд переводчика говорит совсем другое, что-то очень нехорошее, страшное.
— Что значит: «умел читать по глазам»? —
— Потом объясню, — отмахнулся Петрович. — Слушай дальше.
В общем, погрузили нас на машины и тронулись мы в путь. Я предложил ребятам убежать по дороге. Сказал, что это обман и ничего нам не дадут, а совсем даже наоборот, заберут. Но детям пообещали шоколад и конфеты — взрослому дяде они верили больше, чем своему сверстнику. Я решил бежать один.
Наш грузовик шел в колонне последним. На одном из затяжных подъемов мне удалось откинуть тент и незаметно выскочить. Лес был рядом, туда я и шмыгнул, как мышка. Колонна поехала дальше. Куда было идти, в какую сторону — не понимал. Брел наугад, куда глаза глядели. Гулял, гулял, петлял, кружил и в скором времени вышел… Аккурат, к большому оврагу, у которого стояли те самые машины, что увозили наших ребят. Я спрятался за деревьями, наблюдая, что они там делают. Какое-то время немцы бегали, копошились, что-то кричали. А потом, друг ты мой, я увидел то, от чего до сих пор сердце стынет…
Машины одна за другой стали подъезжать к краю оврага и сбрасывать туда детей. Немцы залезали в кузова и сапогами сталкивали их в яму. Но это было еще не все.
Следом подошли машины с землей и стали засыпать ее в канаву. Фрицы работали шустро, лопаты мелькали без остановок. Из оврага слышался крик, плач, стоны. А фашисты гоготали и закапывали малышей заживо.
Полынцев сглотнул слюну.
— Жуть какая, даже не верится.
— Я наблюдал за этим из-за деревьев, — продолжал Петрович, — слышал их мольбы: «Дяденьки, не надо, отпустите!» и закрывал себе рот, чтоб не кричать вместе с ними.
Не вынеся зрелища, я бросился прочь от этого места. Бежал по лесу и умывался слезами, в ушах стоял детский плач. До этого я думал, что плохие люди — это только жулики и воры, но тут увидел, что есть такие, которые во сто крат хуже бандитов. Вот тогда я и решил — буду мстить плохим людям — всем: фашистам, ворам, убийцам — всем. Просто за то, что они плохие.
И служба в милиции дала мне эту возможность. Раньше таких, как я, было много, поэтому и преступность мы задавили, как вонючую гидру. Это вы ее назад выпустили.
Полынцев принял упрек беспрекословно.
— И хотел бы вам возразить, да, к сожалению, нечем.
А Петрович продолжал.
— Я бежал по лесу и плакал. Долго бежал, потом шел, потом плелся. Уж наступили сумерки, стало холодать (дело было осенью 42-го). У меня ни спичек, ни еды. Куда податься? Брел, не зная, что делать.
Вдруг впереди хрустнула ветка.
— Ты кто? — спросил невидимый голос.
— Коля, — отвечаю. — Из Ейского детдома.
Из кустов вышел паренек лет четырнадцати с горбатым носом и бородавкой под глазом.
— Сбежал? — спрашивает.
— Нет, — говорю, — фашисты увезли. — И рассказал ему свою историю.
Выслушал он меня внимательно и отвел в партизанский отряд.
Там были одни кавказцы: бородатые, с кинжалами, лица суровые, недобрые. Поговорили со мной, оставили у себя. Я думал, они побегут детей спасать, фашистов бить, ан нет, не побежали. Отряд оказался не наш, не Красный. Я уже говорил, что кавказцы к Советской власти без симпатий относились. Воевать с немцами они не хотели, от призыва на фронт уклонялись, приказы Ставки саботировали.
В общем, оставили меня в отряде и охранника заодно приладили, того самого крючконосого паренька. Русланом его звали. День живу… два… пять… неделю — тот от меня не отходит. Я его русскому языку учу, рассказываю, как чужой взгляд читать, а он мне показывает, как с ножом обращаться.
— А как чужой взгляд читать? — не удержался Полынцев.
— Потом расскажу, — поморщился Петрович. — Слушай дальше, не перебивай.
Однажды, значит, я спрашиваю у Руслана: почему, мол, в город меня не отправляете? Зачем при себе держите? А он отвечает: мол, нужен ты нам, как защита от красных. В те времена ведь не только «лесные братья» по чащобам скитались, но и истребительные отряды НКВД. Лютые были мужики, нещадные. Боялись их дезертиры. Потому живой щит при себе и держали. Как зажмет шайку Красная гвардия, выставят эти русского паренька на бруствер и заставят орать: «Дяденьки, не стреляйте!». Наши-то солдаты к детям сердобольные — само собой, остановятся. А те под эту дудку смоются, иль с фланга нападут. По словам Руслана — военная хитрость. А я говорю, что тогда вы ничем от фашистов не отличаетесь, такие же изверги. И ведь странно, но не стал он оправдываться, промолчал, задумался. А через денек-другой взял, да и отвел меня на горку, за которой истребительный отряд недавно видел, а там отпустил. Сказал: «Не хочу быть, как фашист». Вот такая вот моя история.
Полынцев, под впечатлением от рассказа, немного помолчал, но быстро очнулся.
— Подождите, а какое отношение это имеет к нашему делу? При чем здесь Кавказ?
Петрович кашлянул в седые усы.
— Неужто, не понял?
— Нет, конечно.
— Да Руслан и есть тот кавказец, которого я сегодня выпустил. Узнал я его по бородавке под глазом. Хоть режь меня, хоть стреляй… не мог я его не выпустить, не мог! Вот такая вот вышла оказия.
Полынцев почесал макушку.
— Ни судить вас, ни оправдывать не имею права. Война для меня — дело святое. Но как, черт возьми, он здесь-то оказался?
— Репрессировали их в 44-м за лесные подвиги. Руслана с семьей в наши края отправили, так тут и остался.
— Даже не знаю, что и сказать — война и немцы.
Петрович встряхнул руки, будто сбросив какую-то тяжесть.
— Ну, а теперь о нынешней истории.
Началась она с того, что решил я прицениться к своему домику. Внук все в город звал. Говорил, продай свой теремок, купи нормальную квартиру. Ну, думаю, ехать — не ехать, еще посмотрим, а оценку провести не помешает. Послал, в общем, объявление в газету. Через какое-то время звонят. Говорят, мол, желаем посмотреть вариант. Об чем речь, отвечаю, милости просим. Жду день, другой. По утру приезжают. Два огромных бугая: один лысый, как пятка, у второго морда в ворота не лезет — говорят, мы риэлторы. А я по глазам, как по газете читаю. Вижу — жулики. Причем, не абы какие — с биографией. В общем, угостил их чайком из бабкиных травок, усыпил. Потом вызвал внука, опустил в погреб.
Вечером говорю: мол, рассказывайте, мерзавцы, сколько душ загубили, сколько людей по миру пустили. А они на меня, как бешеные собаки — рычат и гавкают. Ну, правильно, думаю, какой же дурак станет правду рассказывать, да еще дедушке-крестьянину. Мучаюсь в сомненьях, как с ними поступить. Тем временем через вентиляционную трубу потихоньку подслушиваю. Промелькнуло меж ними названье «Капкан». А я знаю, что это такое, у меня внук, аккурат, в тех краях живет. Говорю ему, ну-ка сплавай туда, милый, глянь, что там деется, мож, чего интересного найдешь.