В доме напротив
Шрифт:
Опять сквозь слезы на ее лице мелькнуло подобие улыбки. Соня понемногу успокаивалась и смотрела на него со странным выражением, в котором преобладала жалость.
— Это ведь так? Я ошибался? Скажите же! Клянусь, я вам поверю, что бы вы мне ни сказали. Я так люблю вас! Вы не понимаете… Казалось, что я блуждаю один, в пустоте. И вы так думали… А на самом-то деле я кружил вокруг вас… Вы были главным.
— Замолчите, — сказала она уже другим голосом. Ей стало лучше. Она была, конечно, все еще подавлена, но говорила уже спокойным, тихим голосом, как больная.
— Почему
— Да.
— Моя вина в том, что я люблю вас?
— Да.
Веки ее покраснели и распухли, и на щеках горели багровые пятна.
Чтобы быть к ней как можно ближе, он стал на колени и обнял ее ноги.
— Вы ведь не сделали этого. Соня?
— Сделала, — ответила она почти что шепотом.
— Но почему?
— Вы не поймете.
— Пойму, уверяю вас. Только не надо больше молчать. Можно я буду задавать вам вопросы? Мой предшественник?
Она выразительно моргнула, как бы говоря “да”, с бледной, но чуть насмешливой улыбкой.
— А я? Вы это сразу начали? Нет? Только когда стали моей любовницей? А почему вы согласились? Вы ведь не любили меня?
Она покачала головой, перевела дыхание и безнадежно всплеснула руками.
— Все это ни к чему, — сказала она со вздохом.
— Что?
— Наш разговор. Отпустите меня. Думайте что хотите.
Возвращайтесь на родину.
Она увидела, что глаза Адиль бея застыли и налились злобой. Почувствовав, что сейчас он опять вскочит, закричит, сломает что-нибудь. Соня, схватившись рукой за голову, умоляющим голосом сказала:
— Спокойнее, спокойнее.
— Я вас слушаю.
— Сядьте лицом ко мне. Не трогайте меня. Они едва видели друг друга, так как в комнате было совсем темно и свет падал только из освещенных окон дома напротив. Тишину нарушал грохот воды из водосточных труб. Иногда, через равные промежутки, на какой-то железный навес падали тяжелые капли.
— Ну, Соня?
— Значит, вы ничего не поняли? Он чувствовал, что она по-прежнему на грани истерики, но держит себя в руках, пытаясь даже улыбаться.
— Вы ходили с Джоном развлекаться?
— Не вижу связи.
— Ваш предшественник проводил ночи примерно так же, как он. Сперва напивался в баре. Потом на улице или где-нибудь в другом месте подбирал себе женщину, любую: работницу, служащую, девчонку или мать семейства.
Он смотрел на нее в горестном удивлении. «
— Это ведь очень много для нас — доллар, или несколько лир, или несколько франков! На это можно накупить еды в Торгсине, где есть все на свете, всегда, даже когда в кооперативах пусто!
Она говорила чуть ли не по слогам, часто переводя дыхание.
— Вы мне часто повторяли: “Здесь люди умирают с голоду! Но ведь здесь есть и другие, видите ли, и эти другие верят или хотят верить во что-то…»
Она заговорила громче. Напряженно вытянув шею, наклонилась к нему, в голосе ее звучали злые слезы.
— Все еще не понимаете? А знаете, сколько часов должен потратить русский человек, чтобы заработать на такую коробочку сардин, какую вы открываете каждый день, а потом
Адиль бей смотрел на ее лицо, бледное пятно в темноте, потом переводил глаза на два освещенных окна по ту сторону улицы.
— Да, он меня уговаривал поесть. Он всегда добавлял, что для него это сущие пустяки! У него в стране… Вечно про свою страну! Вы тоже без конца мне об этом твердите. У вас в стране люди не мрут от голода. У вас в стране хлеба сколько угодно. У вас в стране… Так вот, не хочу я всего этого! Не хочу! Мне уже двадцать лет, и я не хочу, чтобы моя жизнь пропала зря. Моя мать умерла в нищете. Да вы, наверно, видели, как здесь люди умирают на улице… Вы ведь без конца твердили мне о нашей бедности.
— Я ревновал… — произнес в темноте голос Адиль бея.
Она ответила с неприязненным смехом:
— Нечего было ревновать, теперь уже слишком поздно!
— Почему слишком поздно?
— Слишком поздно для меня! Вы ведь хотите все узнать? Того, другого, я убила, веря в свою правоту, если так можно сказать. Он оскорблял меня ежесекундно, каждым своим дыханием, оскорблял меня до самой глубины. Когда он первый раз заставил меня прийти, вечером…
Она услышала, как Адиль бей сделал какое-то движение.
— Да, и он тоже вечером, — сказала она равнодушно. — Не так уж разнообразны здесь возможности встречаться. Он сам приготовил целый ужин, был весьма горд своим накрытым столом. Показывал все это угощение и говорил:
«Держу пари, вы даже не знаете, что это такое?” — и был очень удивлен, когда я не набросилась на эти блюда. Подумать только, ведь он на них-то и рассчитывал! Не хочу больше думать об этом. Ведь я до той поры не видела вблизи ни одного иностранца, никогда не читала никаких газет, кроме русских. И я чуть ли не думала, что, уничтожив этого человека, спасаю Россию…
— А как было со мной? — раздался унылый голос возле нее.
— С вами!
Тяжелые капли все в том же ритме ударялись о железный навес. Окно в доме напротив распахнулось, и Колин окинул взглядом улицу, удивляясь, что сестра не идет домой. Потом окно закрылось.
— Меня вы тоже ненавидите? Она молчала.
— За что?
— Смешно, ничего-то вы не понимаете. Прямо как неразумный ребенок. Вот, может быть, из-за этого.
— Из-за этого? Что?
— Ничего! Отпустите меня. Вы многое поймете позже. Хотите знать, почему я вас возненавидела, почему пыталась отравить вас, как его, только не решалась довести дело до конца? Тот как раз мог бы и остаться в живых! Только теперь я это стала ясно понимать. Я его ненавидела. Я не хотела верить тому, что он говорил. А вы — вы все уничтожили, все, что у меня еще оставалось. И теперь…