В долине солнца
Шрифт:
– Думаю, знаю, – ответила она.
И, сказав это, ушла и оставила его одного.
Тревис беспомощно наблюдал за тем, как с востока хлынуло солнце, окатив своим ужасным светом равнины, арройо и сухие ручьи. В этом золотом потоке он увидел собственную мрачную судьбу, понимая, что ничего хорошего впереди его уже не ждет.
II. Рю
Борго, Оклахома
– Ветра нет, – говорит ей брат Джон, стоя на крыльце
– Когда еще было так тихо? Руби?
Она не отвечает. Вместо этого кладет руку на округлое плечо мальчика и сжимает его, не сводя глаз с горизонта, где по стелющимся равнинам тянется двухполосная грунтовка, чтобы слиться с темнеющим небом. Она наблюдает за северным пригорком, из-за которого в ближайший час, мерцая заходящему солнцу треснутым стеклом, должен появиться грузовик.
– Как думаешь, па успеет, пока не начнется? – спрашивает мальчик.
– Может быть. Но нам лучше быть готовыми к тому, что не успеет. Выйди в амбар и помоги Мэттью со ставнями.
– Есть. – Мальчик спрыгивает с крыльца и рысью устремляется через двор.
Она касается медальона у себя на шее – медальона своей матери, подаренного ей отцом после того, как матери не стало прошлой зимой. Внутри него фотографии ее самой и старшего брата, Мэттью. Вдалеке, на фоне пурпурного неба, она видит мужчину, бредущего вдоль дороги в их сторону. Еще один голодный рот из Шони или Форт-Смит. Еще одна душа, ищущая работу и кров, полагаясь на слухи. Кто-то высокий и худой, в цилиндре. Силуэтом напоминающий Авраама Линкольна.
«Да поможет вам Господь, – думает она, – не угодить в ловушку того, что грядет».
Она обходит дощатый дом снаружи, закрывая ставни и запирая их, думая про себя, что если ветер подует так сильно, как говорят в Бивере, то никакой крюк или засов их не сдержит. Дом, как и земля, на которой он стоит, видал и лучшие времена. Доски давно утратили свою краску, лишь несколько пятен сохранилось на карнизах и по углам, под подоконниками. Остальное стерло время. Даже раствор между кирпичами, из которых сложен дымоход, обратился в пыль.
Закрыв ставни, она возвращается на кухню и помешивает в кастрюле тушеную говядину, которая кипела на плите. Вскоре входят Мэттью с Джоном: старший – высокий, стройный и поджарый, под поношенным комбинезоном видны мускулы, младший – руки в карманы, на одном из его чрезмерно больших полусапог развязан шнурок.
– Все сделали, – сообщает Мэттью. – Сегодня он не вернется. Из-за бури не поедет.
– Если он ее слышал, – говорит она.
– Слышал. И наверняка уже видел.
– Может, пригонит ее домой, – говорит Джон.
Руби протягивает дымящийся ковш с тушеным мясом.
– Хлебни-ка.
Джон берет ковш обеими руками и отпивает. Она опускается на колено и завязывает ему шнурок.
– Не стоит тебе разносить эту грязь по дому, Джон Гудвин, – говорит она.
Мэттью засовывает руки в карманы комбинезона и выглядывает в окно. Всматривается между ставнями.
– У па нет шансов. Он не дурак. Придется им спрятать того теленка
– Ты и сам, братик, не глупый, Мэттью Гудвин, – говорит она, подходит к нему сзади и касается его густых темных волос над загривком, вплетает в них пальцы.
– Пока па нет, хочешь поиграть во взрослых? – спрашивает он. Он не улыбается, но в его голосе слышна веселая нотка. Он говорит так тихо, что их брат, продолжающий пить бульон из ковша, этого не слышит.
– Почему тебе нравится говорить так грубо? – говорит она.
– Давайте уже есть, – зовет Джон, стоя у плиты.
– Разбуди своего младшего брата, и пусть тоже идет, – указывает она.
Мальчик кладет ковш рядом с плитой и входит в спальню, которую делят трое братьев.
– Руби, – зовет Мэттью тихо.
Она берет его за предплечье, чуть выше локтя, и чувствует его теплую и твердую плоть.
– Грех, – говорит он, – как он есть. Если па когда-нибудь узнает, не знаю, что он сделает.
– У меня ребенок, – говорит она.
В другом конце комнаты, на сосновой полке над камином, отсчитывают секунды фамильные часы. Из спальни слышно, как Джон разговаривает с Люком, младшим братом, как он говорит ему надеть рубашку, а Люк бормочет свои вопросы, некоторые – связные, другие – совсем бессмысленные. Не считая этого, в их фермерском домике стоит самая оглушительная тишина за все времена – даже считая день, когда их мать лежала перед очагом в сосновом гробу.
Мэттью – с обмякшим, побелевшим от страха лицом – открывает рот, намереваясь заговорить, но прежде чем он успевает что-то сказать, раздается стук – будто сердцевина сосны затрещала на костре.
У Руби на глаза навернулись слезы, она отняла руку от брата.
Оба смотрят на дверь.
– Все-таки вернулся, – говорит она, вытирая глаза.
Еще стук, три уверенных удара.
– Возьми себя в руки, – указывает Мэттью. – Потом поговорим. – Он направляется, чтобы ответить на стук, но останавливается. Оборачивается и касается ее щеки – она запомнит это на долгие годы, его последний жест, самый нежный и заботливый из всех. Он проходит кухню и – ровно в момент, когда раздается еще три стука, крепкими костяшками по мягкой сосне, – открывает дверь.
Она вытирает глаза передником и видит, через сетчатую дверь, мужчину, но это не ее отец. Это тот бродяга с дороги, с черным цилиндром в руке и сверкающей лысой макушкой. Он тихо обращается к Мэттью, но Мэттью ничего не отвечает, а стоит, выпрямившись и держа руку на двери, не открывает сетку. Она сразу понимает, что это за человек, бледный и изможденный, не похожий на остальных, кто пересекал этот порог ради супа и воды. Этот другой. Худой и потрепанный, верхняя пуговица на рубашке расстегнута. На цилиндре с одной стороны разошелся шов, и он зияет, будто отвисший рот. Она входит в проем кухни и опирается на раму, скрестив руки, и видит, что мужчина стоит в потрепанном пиджаке, носки его ботинок отклеились от подошв, но ухмылка на вытянутом, узком лице будто намекает: это все какая-то затейливая маскировка, какая-то шутка. Он смотрит поверх плеча Мэттью и, продолжая говорить с мальчиком, подмигивает ей. Улыбка его отвратительна.