В долине Маленьких Зайчиков

Рытхэу Юрий Сергеевич

Праву внимательно ознакомился с делом. Он присутствовал на допросах и изумлялся искусству, с каким оплел души пастухов-оленеводов Локэ. Людям, жившим в вечном страхе перед голодом, Локэ представлялся избавителем и благодетелем. Ведь именно он дал возможность есть столько, сколько пожелает желудок, не беспокоиться о будущем. Локэ кормил их, а они служили ему надежным заслоном от мира, которого он избегал.

Жители стойбища Локэ жестоко осуждали Арэнкава и Мивита, однако, когда началось судебное заседание, гнев сменился жалостью и сочувствием.

Росмунта просила Праву, чтобы он воздействовал на русских.

– Ты же видишь, что на суде не только русские, но и чукчи, – ответил Праву.

– Эти чукчи все равно что русские, – возразила Росмунта. – Пусть Арэнкава и Мивита судит наше стойбище. Преступление ведь было совершено в нем, а не в Анадыре, и эти люди не знают, какова наша жизнь.

За Коравье прилетел санитарный самолет, чтобы отвезти его на лечение в окружной центр. Праву пришел в медпункт попрощаться. Коравье тоже обеспокоенно спросил:

– Что с ними будет?

– С кем? – спросил Праву, хотя отлично понимал, о ком идет речь.

– Ты знаешь, о ком я говорю, – ответил Коравье.

– Скорей всего посадят в тюрьму.

– Если их осудят на то, чтобы отправить куда-нибудь подальше от чукотской земли, – это будет хуже, чем смерть.

– Но вы же сами просили, чтобы их заточили в сумрачный дом?

– Сумрачный дом на родине – это совсем другое, Он светлее любого жилища на чужбине, – медленно проговорил Коравье.

– Я тебя не понимаю, – рассердился Праву. – Они напали на тебя, хотели убить. Они против новой жизни и всегда будут против – ты это знаешь…

– Они меня не убили, – сказал Коравье.

– Хотели убить.

– Но не убили, – повторил Коравье. – Они виноваты передо мной и перед людьми нашего стойбища. Пусть выслушают наше мнение, наш суд.

– Закон этого не может позволить, чтобы Мивита и Арэнкава судило только ваше стойбище. Они совершили преступление против всего советского народа, против новой жизни…

– Что ты мне твердишь: новая жизнь! новая жизнь! – взволнованно сказал Коравье. – Кто сейчас сомневается, что к старому возврата нет. Но ведь отжившую кожу со старой раны надо снимать осторожно, иначе может пролиться кровь…

На суде Арэнкав и Мивит не запирались и соглашались с каждым словом государственного обвинителя и защитника. Такое поведение еще больше прибавило сочувствия к ним со стороны земляков, которые приехали из стойбища в Торвагыргын.

Во время суда в перерыве к Праву подошел доцент Смоляк. Праву в суматохе совершенно забыл о приезжих ученых, а они, оказывается, все еще оставались в Торвагыргыне, и Геллерштейн не переставал заботиться о них.

– Теперь я вижу, что нам не нужно ездить в стойбище, – сказал Смоляк. – Решили не терять времени, двинуться на побережье к эскимосам…

Праву с признательностью пожал руку Смоляку и его спутнику-антропологу.

Праву летел в Анадырь.

В сугробах исчезли, берега рек, и на многие километры вокруг протянулась белая снежная тундра. Как острова в океане, высились отроги горных

хребтов с черными скалами, на которых не задерживался снег, сдуваемый ураганными ветрами.

Время в полете протекло в размышлениях о стойбище Локэ, которые часто прерывались мыслями о предстоящем свидании с Машей Рагтытваль. Перед отъездом Праву долго колебался, нужно ли везти ей что-нибудь? Он изучил в небогатом торвагыргынском магазине все товары, которые могли служить в качестве подарков, побывал на строительстве комбината, но так ничего и не купил и даже испытал облегчение, потому что, будь куплен подарок, возникла бы другая, не менее трудная задача – как вручить его Маше.

…Несмотря на ненастный день и мороз, возле здания аэропорта была много народу. Все ждали вылета. В поселках, в тундровых стойбищах, рудниках и геологических партиях этих людей ждали неотложные дела, а изменчивая северная погода то обнадеживала, то повергала в уныние.

На попутном вездеходе Праву переехал Анадырский лиман. По дороге в гостиницу он подавил желание завернуть тут же в типографию.

Умывшись и переложив в портфель подарки Росмунты и других торвагыргынцев для Коравье, Праву спустился по обледенелой деревянной лестнице в старый Анадырь, где возле занесенного снегом устья речки Казачки высилось здание окружной больницы.

Праву облачился в белоснежный халат и с волнением переступил порог палаты. Больные, одинаково серые, несмотря на белизну постельного белья, разом повернулись к нему, и он не сразу узнал среди них Коравье. Тот лежал у стены и удивленно-радостно смотрел на Праву, прижимая к груди черные наушники.

– Праву! – крикнул он на всю палату.

Лицо Коравье стало почти белым, потеряв глянец коричнево-красного загара, который не сходит с настоящего оленевода ни зимой, ни летом.

– Пришел, Праву! – еще раз сказал Коравье и крепко обнял друга.

Он вдыхал запах одежды Праву, вглядывался в глаза, будто в запахе его одежды мог почуять тундру, а в зрачках увидеть своих близких. Но от Праву пахло самолетом и множеством других запахов, присущих машинам. В глазах отражалась другая забота, вспыхивающая живым огнем, как только Праву оставался хотя бы на секунду со своими мыслями.

– Ты думаешь о чем-то радостном? – спросил его Коравье, когда Праву кончил рассказывать торвагыргынские новости и передал ему подарки.

– Откуда ты знаешь? – в замешательстве проговорил он.

– Вижу по твоим глазам и разговору.

Праву только и оставалось подивиться проницательности Коравье.

– Как ты тут живешь? – спросил Праву.

– В разговорах только и живу, – вздохнул Коравье. – Слушаю разговоры товарищей, слушаю радио. Иногда в хорошую погоду выхожу на волю и смотрю на дальние горы, и тогда мне так хочется стать птицей, чтобы перелететь через хребты! Одна только и радость, когда меня во сне посещают Росмунта, Мирон… Ты тоже очень часто приходишь ко мне…

В этих словах слышалась такая тоска, что Праву пообещал: