В часу одиннадцатом
Шрифт:
— А ты уверен в надежности связи отца Афанасия с Богом?..
— Зачем ты так говоришь? Что ты в этом понимаешь?
— Что понимаю? Ты уже забросил кандидатскую. Неужели ты так легко смог отказаться от всего?..
— Сначала надо научиться делать простые дела, а уж потом идти в науку, — уверенно повторил Александр слова Матвея, сказанные ему еще в начале знакомства.
— Может быть и так, — продолжила она, — только этих дел может оказаться много, а твоя жизнь одна… И почему ты решил, что то, другое, не от Бога?..
Александр постарался не придавать значения этим словам. Зачем она говорила их? Это бесполезно, потому что он уже определился с
Александр сказал, что предыдущий разговор оказался не вполне удачным, и они, скорее всего, не поняли друг друга. Он предложил ей познакомиться с Матвеем. Она только усмехнулась в ответ на это, сказав, что Матвей Семенович, судя по рассказам Александра, подражает во всем отцу Афанасию, хочет быть таким же, как он, в центре внимания и почета, чтобы все приходили к нему как к жрецу…
Чтобы прекратить этот бессмысленный поток оскорблений в адрес своего духовника, Александр сказал, что печется о душе ее. Что не хочет, чтобы душа ее попала в вечный огонь, где будут гореть грешники. Он говорил, что если она не убоится Бога — а ведь начало премудрости страх Господень — то погибнет, и на Страшном суде ей нечего будет ответить. Он говорил, что она не сможет отпереться на Страшном суде, будто не знала, что будет Страшный суд. Там, на Страшном суде, спросят, почему ты не сделала того-то и того-то, и ты не сможешь сказать “я не знала”. Потому что там, на Страшном суде, тебе напомнят, что я приходил к тебе и говорил все это, вот сегодня, зимним вечером девяностого года, я как посланник неба пришел к тебе и рассказал все, что будет потом, произнес Александр. Еще он хотел сказать ей про одиннадцатый час времен, последний час земной истории и призвания избранных, когда надо торопиться, но решил, что она не сумеет понять таких глубоких духовных мыслей.
— Извини, — перебила она. — У меня завтра с утра дежурство. А потом занятия. А ты говоришь как заведенный, как машина, как зомби.
— Тебя беспокоят хлопоты житейские, — продолжил Александр, — а это тоже верный путь к погибели.
И стал пересказывать притчу про то, как вышел сеятель сеять. И вот упало семя в почву, но выросло терние и заглушило его. Вот это про тебя, заметил он.
— У меня завтра дежурство, — повторила она еще более раздраженно. — А то, что ты говоришь, я уже слышала. Ты подражаешь им во всем, ты потерял свою индивидуальность, ты даже бороду отпустил, как они, и говоришь с интонацией, какой у тебя раньше не было.
Он возмутился, что она прервала его, когда он цитировал Евангелие.
А потом, ощутив, что постепенно уходит доброжелательная тональность разговора, он сказал ей, о чем думает. Он признался, что хочет стать священником. А для этого нужно либо жениться, либо принять монашество. Если она останется с ним, возможно, через какое-то время он примет священный сан.
— Священник? — она слегка улыбнулась, и он постарался не заметить ее улыбки. — Ты захотел стать священником! Разве ты не знаешь, кто становится священником в наше время?..
Она на короткое время замолчала, словно собираясь с мыслями, а он напряженно ждал ее ответа. Она сделала глоток из знакомой ему чашки в красный горошек и продолжила уже спокойнее:
— Конечно, есть священники по призванию… Но их немного. А по большей части в священники идут люди, которые не смогли
А потом она стала рассказывать, как в каком-то храме на нее накричали бабки, мелкие служки за то, что она взяла свечу левой рукой, а не правой, как, оказывается, нужно делать, о чем она понятия не имела. Она вспомнила историю, когда панихиду по отцу ее подруги служил “пьяный поп”. “Ни в одном храме тебя не встретят с радостью, — резюмировала она, — в лучшем случае на тебя будут смотреть так, как будто ты чем-то виноват перед ними”. Потом она сказала: как только кто-то из круга ее знакомых становится священником, с ним становится невозможно общаться, он превращается в надменного сановника, забывшего человеческий язык. Кроме того — он становится ограниченным, зауженным…
Александр решил, что она говорит это от обиды на него. “Если ты веришь, это не имеет никакого значения, — сказал он. — Ты просто ищешь повод, чтобы не ходить в церковь. Всегда можно найти, к чему придраться”.
Вот она, беда высшего образования, вспомнил Александр слова батюшки. С ними, образованными, говорить невозможно.
На какое-то время они замолчали — Александру нечего было сказать, а она, очевидно, уже потеряла интерес к разговору.
Потом, допив чай, она сказала разочарованно: “Значит, я нужна тебе только для этого. Или — или… Чтобы тебе, как ты говоришь, стать священником. Тогда иди, становись монахом. Потом станешь архиереем — ведь это же почетнее… Заодно и с КГБ подружишься…”
И тут Александр возмутился. “И ты туда же! И ты — клеветать на наше духовенство! Как ты смеешь так говорить про архипастырей? Что тебе до них? Они сами ответят за свои грехи, если грешны!” — закричал он. “Ну, если хочешь питать иллюзии, в том числе и относительно себя, — сказала она, — тогда пожалуйста. Ты мог бы стать настоящим искусствоведом, но почему-то отказался от этого”.
Они снова молчали, он расслышал легкий выдох сигаретного дыма, и вдруг она тихо сказала:
— Если, конечно, хочешь, я сделаю что нужно, ради тебя, мы обвенчаемся, ради тебя… и ты… ты сможешь стать священником…
Это окончательно сразило Александра, и он понял, что все испортил.
— Нет, не надо! — прервал он ее. — Ради меня не надо!..
Он уже понимал, что неправильно повел этот разговор. На самом деле не так уж он хотел на тот момент становиться священником. Просто он не мог сказать ей прямо, что хотел, чтобы она осталась с ним. И это все.
Александр поднялся. Она попросила отдать ключи.
Он шел заснеженными переулками, добирался до метро на каком-то неуклюжем, промерзшем насквозь троллейбусе, и не испытывал горечи от потери. Он ничего не испытывал. В душе у него была пустота, а может быть, это было то бесстрастие, к которому стремились святые отцы, а также батюшка и Матвей Семенович, подумал он. Александр ничего не испытывал, потому что, как говорил отец Афанасий, все определилось, она сама выбрала свой путь.
Тогда, в тот вечер, он шел переулком под бледным светом перестроечных фонарей, закрываясь от потерянных во времени холодных ветров, от заблудившихся нечаянных попутчиков, с которыми ему было не по пути, сам потерявший свое время, шел и был уверен, что поступил правильно и другого пути у него нет. Каждый шаг его был полон отчаяния, и не было никого, кто бы остановил его и попросил закурить, или спросил бы, куда и зачем он идет, а может быть, он идет не туда, а может быть, он заблудился и стоит вернуться в свой исходный пункт и все начать сначала, потому что тогда еще было не поздно начать сначала.