В час ворон
Шрифт:
Если верить Вайолет, мама была отличницей, которая любила церковь. Хорошая девочка, которая никогда не ругалась. С какой стороны ни посмотри – святая. А затем она залетела мной, и все изменилось. Сестра, которую она помнит, и женщина, которую знаю я, – два совершенно разных человека.
Годами я терзалась тем, что моя мама не осталась меня растить. Сдала младенца родителям, будто я была куклой, с которой ей надоело играть. Черт, никто из моих родителей ни капли обо мне не переживал.
Когда мне было семь, я спросила тетю Вайолет об отце.
– Он кусок говна, которому
Мне хотелось верить тете Вайолет, правда хотелось. Но семилетней мне было тяжело понять, как можно оставить кого-то, кого любишь.
– Она пишет, что приедет на Рождество – если сможет накопить деньжат, – добавляет она, будто это утешительный приз.
«Передай привет Уэзерли», – вот что она написала мне на открытке. Приписка в конце жалкой пародии на семейные отношения.
– Зачем ей париться?
Я бросаю открытку на сиденье и выбираюсь из машины. Двадцать два из двадцати четырех празднований Рождества я провела без нее. Сейчас она мне не нужна.
В воздухе висит запах свежескошенной травы. Могильный Прах выкорчевывает кусты, пока солнце не принялось жечь все живое. На веревке, протянутой от коптильни к вкопанному в середине двора столбу, сушится белье. Деревянная прищепка сжимает сетчатый мешочек с тканью, который будто цепляется за веревку из последних сил. Ненавижу, как моя одежда пахнет после сушки на веревке – тяжелым запахом улицы. Еще и становится каменной, будто запеклась на солнце.
Бабуля в огороде собирает помидоры. Длинные рукава ее выцветшей за годы блузки в коричневый цветочек не дают тонким щетинкам на стеблях томатных кустов царапать руки. На улице больше двадцати шести градусов, а она в колготках. Мне жарко даже смотреть на нее.
Агнес Уайлдер напоминает мне сморщенное яблоко, которое упало на землю и сгнило; оставшееся от него едва ли напоминает прежний сладкий фрукт. Она обожает Иисуса, но не сказать чтобы она многому у него научилась.
Я представляю, что она пронзительно кричала с самого рождения и до сих пор не перестала сердито хмуриться. Если она когда-то и улыбалась, я такого не видела. Не знаю, что с ней случилось, но это наградило ее отвратительным характером и сделало совместное проживание с ней практически невозможным. Я всем сердцем любила дедулю, но не могу представить, что он нашел в бабуле. Думаю, что влюбился, иначе совершенно не понятно, зачем они поженились.
– Будет жарища, – говорит ей тетя Вайолет, идущая за мной через двор.
Бабуля устраивает корзину на бедре и кидает осуждающий взгляд на тетю Вайолет.
Бойкая уверенность тети улетучивается как
Тетя Вайолет никогда не соответствовала стандартам, которые установила Агнес Уайлдер для своих дочерей. Моя мама какое-то время вписывалась в них – пока не сотворила немыслимое и не забеременела вне брака. Бабуля как будто винила в этом дочь, которая осталась, вместо той, что сбежала. Но у тети Вайолет действительно дикий и свободный дух. Жизнь под религиозным каблуком ей просто не подходила. Чем туже натягивались поводья, тем сильнее тетя Вайолет вырывалась. Пока не забила окончательно и не стала жить, как хочет – начала менять мужчин чаще, чем носовые платки, пить как лошадь и вступать в конфликт с законом при любой возможности.
– Тыква выглядит неплохо, – говорит тетя Вайолет, стараясь казаться равнодушной к холодности матери.
Бабуля отвечает бурчанием, затем поворачивается ко мне:
– Ты вчера поступила глупо.
– Ну, этот урод заслужил, – быстро встает на мою защиту тетя Вайолет.
Бабулина рука взлетает – быстрее, чем мне казалось возможным, – и с громогласным шлепком ударяет тетю Вайолет по лицу.
– Бабуля!
– Не смей у меня ругаться. – Бабуля оказывается в дюйме от лица тети Вайолет.
Слезы набегают на глаза тети, когда она прижимает ладонь к горящей щеке. Призрак этого ощущения нависает надо мной – я переживала такое пару раз.
– Я просто имела в виду, что, сотворив такое, он не стал хорошим человеком. – Ее взгляд опускается к земле.
В воздухе повис стыд.
– Это неправильно, – осторожно говорю я.
Бабуля переводит мутные белые глаза на меня, и я собираю уверенность в кулак и приказываю ей не отступать. Она все равно испуганно жмется. Годы страха и привычки тяжело перебороть.
– Иди в дом, – рявкает она мне. – У нас много работы. – Она прожигает тетю Вайолет взглядом, приказывающим убираться. Тетя отлично его знает.
Пока я взбираюсь вслед за бабулей по крыльцу, она рассказывает о какой-то новой мази, которую хочет сегодня испробовать. Я оборачиваюсь и замечаю, как тетя Вайолет достает из-под сиденья машины бутылку водки и выливает остатки в свой пластиковый стаканчик.
На мгновение я замираю от видения слишком вероятного будущего. Стану подливать в газировку водку, только чтобы пережить бабулю. Мне нужно было съехать сто лет назад. Но этот дом и его четыре стены – все, что я когда-либо знала. Возможности в наших местах возникают нечасто.
Кобальтово-синяя бутылочка из-под духов, в которой обычно хранится мое масло пожирателя грехов, стоит пустая возле бабулиного ящичка с тайными рецептами.
Рецепты в этом ящичке собирались поколениями. У каждой старой ведьмы имеется такой своего рода гримуар. Он полон традиций старого мира, передаваемых шотландскими предками и смешанных с ритуалами коренных народов, когда наши предки иммигрировали сюда. Старые ведьмы практикуют по-разному: у одних – природный дар к акушерству и травам, у других – в таких областях, как магия. У бабули в крови нет ведьмовства, поэтому она использует меня и мое масло пожирателя грехов, чтобы воплощать свои чары и проклятья.