В час ворон
Шрифт:
Так что я смолчала. Велела сомневающемуся в правильности этого поступка голосу заткнуться. Но она отдала мое масло пожирателя грехов женщине, теперь корчащейся от боли передо мной, чтобы та могла убить своих детей. Меня захлестнул стыд.
Я в отчаянии подняла глаза на бабулю:
– Не дай дьяволу меня забрать.
Бабуля расплылась в лучезарной улыбке, довольная моим страхом.
– Защитить тебя можно только одним способом, дитя. – От блеска ее глаз по позвоночнику пробежал холодок.
Нет. Я затрясла
– Я ничего не делала! – выдавила я, но она только покачала головой.
– Мы должны очистить твою душу от этого греха и освободить тебя от дьявольской хватки. Ты должна искупить вину.
Бабуля пошарила в сумочке и достала оттуда два предмета: чиркнула спичкой и подожгла вороний коготь. Я закрыла глаза и отвернулась, не в силах смотреть. Но я все равно знала.
Голова женщины повернулась на мой плач. Ее красные глаза посмотрели в мою сторону.
– Ты! – невнятно прорычала она. Ее растрепанные волосы прилипли к вспотевшему лицу. Черные вены от выпитого масла пожирателя грехов навек вытатуированной паутинкой разбегались по животу, очерчивая тела ее детей. – Дьявольское отродье, – заплетающимся в злом рту языком сказала дама.
Ветер разгневанно взметнул шторы. О, эта ненависть в ее глазах. Ненависть ко мне.
Бабуля вытолкала меня в холл, велев ждать. Богатая женщина протиснулась внутрь. Дверь снова открылась, и деревянный ящик для картошки остался снаружи.
Женщина выла, пока богатая дама щебетала обещания, что однажды все наладится. Дверь крепко закрылась за нами, а плач эхом отражался от стен.
Разделив тьму с лучиком света, я гадала, наступит ли для нее это однажды.
Мои глаза молниеносно скользнули к ящику и обратно на уродливые обои, которыми была оклеена прихожая. Меня подтолкнуло любопытство. Оно тянуло меня, пока я не заглянула внутрь.
Там, на их крошечных телах, был знак грешника. Выжженный на груди вороний коготь. Такой же, как родимое пятно заговаривающей смерть у меня над сердцем. Бабуля заклеймила их, чтобы Иисус знал – виновата в произошедшем я.
Женщина была права – я была дьявольским отродьем.
Поэтому я сбежала.
Я выбежала из двери и пустилась вниз по дороге.
Я бежала, пока не заболели ноги, а потом пробежала еще немного.
Я бежала, пока соль не высохла на лице, не перестали литься слезы.
Я была гнилой, навсегда гнилой. Покуда мое тело производило масло пожирателя грехов, мне было предназначено такой оставаться. Выдохшись, я упала на колени. Из кармана я достала истрепанное воронье перо, которое хранила на такие случаи. Я свернулась клубочком у дороги, между деревом и пнем, обращая мольбы этому перу.
– Дьявольское отродье, – прошептала я и повторила эти слова мысленно. Приятно было присвоить себе то, кем я была. Подходящее
Загадав желание, я подула на перышко и отпустила его лететь по ветру.
Что-то крошечное свалилось перед моим лицом. Сверкающее, как диски на машине Стоуна. Маленькое золотое кольцо с печаткой и какой-то надписью на ней. Я повернула голову набок, чтобы выровнять взгляд. «Р» с завитушками.
– Не плачь, – сказал молодой голос.
Устроившись как на жердочке на гниющем пне, надо мной сидел мальчик, самую малость старше меня. У него были короткая щеточка волос и черная одежда.
Я улыбнулась ему, благодаря за подарок.
– Уэзерли! – Громкий рявк распугал ночь и заставил меня подпрыгнуть. Голос Могильного Праха имел такой эффект на людей, хоть он нечасто им пользовался.
Черный дымок скользнул над моей головой к усыпанному звездами небу, и мальчик исчез. Я схватила кольцо и спрятала в карман, когда Могильный Прах пришел забрать меня. Он легко поднял меня с земли, будто я была куклой. Его рубашка пахла потом, землей и грядущими бедами.
Наказание бабули должно было меня спасти – этой мыслью я себя утешала. Божьим трудом она мена спасет. Защитит. Если я не буду ее держаться, то могу потерять душу.
Бабуля была права – я должна была искупить грехи.
Фары пикапа пронзали лес, когда Могильный Прах заходил в него глубже. Бабуля ждала возле ямы в земле с Библией в руке и ящиком для картошки у ног.
Стоун и богатая женщина с любопытством наблюдали за происходящим с крыльца. Ветер выл между деревьев. Они обменялись встревоженными взглядами, затем торопливыми фразами, а после сбежали в дом, спешно, будто воры.
Могильный Прах аккуратно уложил меня в сосновый ящик, уже опущенный в вырытую им яму. Достаточно глубокую, чтобы закопать, недостаточно – чтобы навсегда.
– Они отправятся в рай? – спросила я из гроба, когда бабуля передала мне один сверток, затем другой. Я крепко прижала их к груди. Никогда прежде мое масло не забирало кого-то настолько маленького. Они были легче воздуха. Крошки. Крошки, у которых никогда не было шанса увидеть этот мир – из-за меня. Они пахли отвратительно сладко, и от этого запаха меня тошнило.
Бабуля вложила мне в руки маленькую Библию. Я любила ее. Бледно-голубая, с морщинками на корешке от частого использования. Спереди было изображение Иисуса, рассказывающего что-то двум маленьким деткам.
– Они отправятся в рай? – снова спросила я, паникуя из-за отсутствия ответа.
Страх встал комом в горле, и я подавилась слезами. Страх, что я буду виновата, если их души не будут спасены.
Бабулино лицо было непроницаемо, когда она произнесла бессердечную правду:
– Они рождены от греха, совсем как ты. Их не желали. Их не любят. – Ее слова жалили, как всегда.