В бессердечном лесу
Шрифт:
Я чувствую ее музыку в каждой частичке себя: она пульсирует в моих венах, отягощает кости. Это последнее, что я услышу в своей жизни.
Сквозь деревья просачивается жутковатый красный свет, и на задворках моего сознания всплывает мысль, что за лесом садится солнце.
Но звезд мне уже не увидеть. И не попрощаться с отцом и Авелой.
Я содрогаюсь от рыданий.
В вагоне передо мной нет пассажиров, а если и были, то погибли при аварии. Можно сказать, им повезло. Я вспоминаю старика с газетой, умершего от удара. Ему не придется умирать так, как мне: в тисках кошмара,
Но сирена останавливается в трех шагах от меня и закрывает рот. Ее песня обрывается. Она смотрит на меня. Древесная сирена смотрит на меня.
Вблизи она еще более чудовищна. В серебряных волосах спутаны желтые листья. На макушке корона из фиалок. На руках – кровь.
Я весь трепещу, смутно осознавая, что ко мне возвращается свобода действий. Тело покалывает от острой, как игла, боли, кровь вновь приливает к затекшим конечностям. В голове царит полный хаос от страха. Я по-прежнему не могу пошевелиться – ее взгляд приковывает меня не хуже, чем песня. На ее шее, на кусочке лозы, висит кулон. Он источает слабое серебряное сияние, которое отражается в ее глазах.
Сирена открывает рот, и я ежусь. Шанс упущен. Нужно было удирать в ту же секунду, как она перестала петь.
– Беги, – рычит сирена.
Глава пятая. Монстр
Сфера на моей шее отяжелела от душ. Они тяготят меня.
Во тьме лежит мальчик.
Он смотрит, но не прячется.
В нем есть что-то странное.
Его душа отличается от других.
В ней видна знакомая искра.
Я не хочу убивать его, чувствовать его теплую и влажную кровь на руках.
Не хочу его душу.
Она мне не нужна.
Сфера наполнена.
Она ни о чем не узнает.
Он
скрывается
в
ночи.
Я его отпускаю.
Глава шестая. Оуэн
Я бегу в кромешной темноте, ноги шлепают о шпалы, дыхание выходит лихорадочными рывками. Ребра пронзает боль. Я спотыкаюсь о шпалу, но быстро поднимаюсь и бегу дальше. Нельзя останавливаться. Или я труп.
Боже мой…
Трупы. Так много трупов. Их образы заполняют мой разум. Как бы я ни бежал, от них не скрыться.
Боже мой…
Из горла вырывается всхлип. Деревья перешептываются и скребутся над головой, разгоряченное лицо обдувает жуткий ветер. Я бегу, бегу и бегу, следуя по железнодорожным путям, – это моя единственная надежда выбраться отсюда. Но как далеко поезд заехал в лес? Сколько часов я проспал? Может, мы почти доехали до Сайта. Может, я вообще бегу не в ту сторону.
Но…
Монстр.
Шлеп, шлеп, шлеп – шлепают мои ноги по шпалам. Пульс так участился, что я не успеваю считать удары. Я жадно втягиваю воздух, будто тону – может, так оно и есть. Тону в листьях, ветках и в ее ужасных глазах.
Теперь я знаю цвет глаз демона. Желтый.
Шлеп, шлеп, шлеп.
Я бегу и бегу. Уже не чувствую ног. Мой разум словно отделился от тела, и кажется, будто я парю где-то высоко наверху, наблюдаю за своими тщетными попытками вырваться на свободу.
Она перестала петь. Это единственная причина, почему ко мне вернулась воля. Я не питаю никаких иллюзий насчет того, что она действительно меня отпустила. С чего бы? Она – кошка, а я – мышка, и в любую секунду она сомкнет на мне свои когти, погоняет между лапами и бросит мое сломанное тело в лесу, как всех остальных.
Боже мой… Тело молит меня остановиться. Разум требует бежать дальше.
Она была зеленой и золотой. Серебряной и фиолетовой. И с алыми от крови руками.
Деревья наблюдают за моим вялым продвижением по дороге. Я бегу, пока не подкашиваются ноги, а затем ползу по железнодорожным путям, не обращая внимания на дырки в штанах и на исцарапанные до крови ноги. Я не принимал сознательного решения остановиться, просто в какой-то момент понимаю, что свернулся между рельсами и дрожу.
Боже мой… Я умру здесь. Я больше никогда не увижу отца или Авелу. Никогда не поговорю с Майрвэн Гриффит.
Серебряная и желтая, фиолетовая и зеленая. С кровью на руках.
Голова пульсирует, тело ноет от боли. Серебряная и желтая, фиолетовая и зеленая. Алая, алая, алая.
Внезапно я вижу не пассажиров поезда… а свою мать. Ее тело окровавлено и сломано, глаза смотрят в никуда, из-под лоз мерцает золотом выбившаяся прядь, но затем ее затягивают под землю. Никто не заслуживает такой смерти, и тем более – моя мама. Только не она.
Я оплакиваю ее, впервые осознав, что она действительно исчезла. Отец понял это с самого начала. И это сломило его, телом и душой.
Меня охватывает усталость. Где-то в подлеске шуршат звери. Ветер треплет листья наверху.
Я хочу спать. Не хочу видеть серебряное и желтое, фиолетовое и зеленое. Не хочу видеть алое. Сознание постепенно покидает меня. Я позволяю ужасу от Гвиденского леса убаюкать меня.
Просыпаюсь от тусклого оранжевого света и чьих-то рук, взявших меня под мышки. Подняв взгляд, вижу папино изможденное лицо с мрачно поджатыми губами.
– Ты один?
Я сбит с толку и не понимаю вопроса. Все тело болит, и на секунду я забываю, почему лежу на железнодорожных путях посреди леса. Я не понимаю, что тут делает мой отец.
– Оуэн, – ласково обращается он. – Кто-нибудь еще выжил?
Воспоминания накатывают на меня волной, и я покачиваюсь под их весом. Отец придерживает меня за локоть.
– Она убила их, – еле выдавливаю я. – Она всех убила.
Он кивает, ничуть не удивившись.
– Держись рядом. Нужно как можно скорее уходить отсюда.