В башне

Рославлев Александр Степанович

В ту ночь

Мы были прокляты судьбой, И шли неверными шагами, Наш пес понурый в худой Тащился, нехотя, за нами. Нависнув низко облака, Клубили темные волокна, Навстречу нам издалека Ползли загадочные окна. Мне что-то чудилось едва, Чему противилось сознанье. Нам были тягостны слова, И было трудно длить молчанье. Вдруг пес завыл и побежал. Мой крик упал на полуслове, На тротуаре труп лежал Лицом в пятне застывшей крови. Еще один. Сыны земли, Когда же цепи распадутся? Остановились, обошли… И

шли, не смея оглянуться. 9 января 1905 г.

Заклятые

Гудок, протянув до высот, Пал, как стон из надорванной груди. Из каменной пасти ворот Выходят заклятые люди. Рубахи и лица у всех Потно-грязны от нефти и печи. Непонятно звучит мне их смех, Будят жуткость их мирные речи. Я знаю бесплодность забот И томлюсь о спасительном чуде. Каждый вечер из пасти ворот Выходят заклятые люди.

О железном шахтере

Потерпи, товарищ, скоро Будешь сыть я пьянь за двух. Про железного шахтера С каждым днем яснее слух. Не напрасно в камнях чах ты, Ждал и верил много лет. Он нас выведет из шахты На веселый, вольный свет. Ноет грудь и поясница, И стоит туман в глазах. Полетит душа, как птица, Отдохнуть в родных полях. Нам, товарищ, по дороге, Оба — пасынки судьбы, Кто-то встретить на пороге Покосившейся избы. Потерпи еще, брат, скоро Будешь сыт и пьян за двух. Про железного шахтера С каждым днем яснее слух.

Мужики

Идут мужики и несут топоры,

Что-то страшное будет.

Достоевский. «Бесы».

Помню, грабили усадьбу, Ворвались в притихший дом, Воя, звал набат на свадьбу Смерти с красным петухом. Полню парня без рубахи, Чьи-то бранные слова, Хриплый стон, топор… и с плахи Тупо ткнулась голова. Не забыть ее качанья На рожке блеснувших вил И мгновенного молчанья Как бы вскрывшихся могил. О безумье! Мне казалось, Что я где-то вдалеке. Помню, девочка смеялась С куклой в крошечной руке. Жгли, и грабили усадьбу, И трещал, и падал дом, Воя, звал набат на свадьбу Смерти с красным петухом.

Белый ворон

Не обманет сон вчерашний. Белый ворон, знаем мы, Прокричит опять над башней Нашей пасмурной тюрьмы. Прокричит и дрогнут своды, Упадут замки дверей, И мы с песнею свободы Встретим солнце новых дней. Может быть, нас много ляжет Вместе с стражей у ворот, Но, кто выйдет, тот им скажешь И, ликуя, поведет. Будут выстрелы и смены, Явность каждого лица, И затмятся в дыме стены Королевского дворца. Не обманет сон вчерашний. Белый ворон, знаем мы, Прокричит опять над башней Нашей пасмурной тюрьмы.

В дороге

Стелется дым, колеса стучать, стучать… Все дальше, дальше, в небо и степь, Колеса стучать, стучать… И лязгает цепь. Означился месяц молочным серпом, Вечер темнее, месяц яснее, Гонится столб за столбом, И рельсы, как змеи. Город, каменный лжец, всех предельных предел, Да, я не быль твоим, город, проклятый мной; Я о крыльях мечтал, я, как птица, хотел Слиться вольной душой

с этой ширью степной. Вчерашнее страшно и кажется сном: Бледные ручки… «тятя, не надо»… Дьявол с кровавым пятном… И люди как стадо. Стелется дым, колеса стучат, стучат, Все дальше, дальше, в небо и степь, Колеса стучат, стучат, И лязгает цепь.

Свобода

Есть слово, гордое, из ярких слов. Оно, как солнце в пирный час восхода, На всех наречьях и для всех веков. В устах раба, когда он вождь народа, А самовластник — стал рабом раба, Оно, как смех, оно звучит «свобода». Теперь в стране кровавая алчба; Везде неправые суды и казни. И без конца гроба, гроба, гроба… Кто духом слаб, исполнился боязни, Кто духом тверд, отмщенье затаил. И что ни час лик злобы безобразней. Недолго ждать. Избыток темных сил Найдет русло и хлынет кровометом. И заблистает в тучах Азраил. Что столько лет на нас лежало гнетом, Все с головою «зверя» отпадет; Но да не будет новому оплотом! Есть зверь страшней, есть тяжелее гнет, Самозамкнутость и влеченье стада, Где сытость — все, и человек, как скот. О, если так, в знак нового распада Я знамя черное высоко подниму, И возглашу: «свободы им не надо, Все кто со мной, гоните стадо в тьму!»

В ПРИРОДЕ

Земля

Из комнат, где без лжи немыслим разговор, От полустертых лиц в табачной мгле, Усталый, я бежал на солнечный простор К земле. Ступает грузный вол, ушами шевеля, Как серебро блестя, врезается сошник. И хочется всю жизнь излить в победный крик: «Земля»! Всегда со всеми и всегда один. Всегда во всем и от всего вдали. Там был я пасынок, — а здесь я сын Земли.

«Как хорошо и больно быть поэтом!..»

Как хорошо и больно быть поэтом! Стоял бы здесь веками, недвижим, Следил бы облака, пронизанные светом, Над морем голубым. Как чуждо мне здесь все, чем жил еще вчера: Муть ресторанная, столбцы газет, Свет электрический и пьяная игра С кричащей улицей, игра на «да» и «нет». Держусь за выступ царственной скалы, Вознесшей к солнцу недоступный гребень. Дорога вниз свивается кольцом, Мажары скрип, хрустит под нею щебень, Ступают, нехотя, угрюмые волы, Кричит погонщик с бронзовым лицом. Как чуждо мне здесь все, чем жил еще вчера. Когда рука в руке, и к груди никнет грудь, Рассвет и жесткое привычное: «Пора» И шепот страстный: «Нет, еще побудь». Да, хорошо и больно быть поэтом! Стоял бы здесь веками, недвижим, Следил бы облака, пронизанные светом, Над морем голубым.

На закате

Один в затаенности хмурых палат У ниши, склонясь на ступени, В раздумьи слежу я багряный закат И черные, ждущие тени. В тиши этих мертвенных штор и ковров, Где все пережитостью свято, Лишь маятник мной заведенных часов Стучит, как стучал он когда-то. Подернувши блеск, паутина и пыль Покоят давнишний порядок, И чудится смутно-влекущая быль, Тревожное царство загадок. В одно из ушедших друг в друга зеркал, Замкнувшихся прямо и строго, Луч длинный, как золото, ярко упал, И стало их огненно много. Край солнца все меньше, прощально горит Усталое море заката. Ждут тени и маятник гулко стучит, Стучит, как стучал он когда-то.