В альковах королей
Шрифт:
Обидевшись на дядю, Филипп не замедлил обзавестись тремя любовницами сразу. Вот, мол, вам, дядюшка, временная слабость!
Тогда архиепископ отправился к сестре. Аделаида, как и он, тревожилась за сына. Королеву-мать вовсе не радовало, что ее предчувствия сбылись, и ей хотелось поскорее найти выход и помочь Филиппу.
Однажды утром после долгой беседы с Гийомом и другими советниками короля она вместе с братом отправилась к государю.
Но стоило Аделаиде заговорить, как Филипп вскипел от ярости.
– Я уже объявил свою волю! – закричал он.
– Ваше Величество, –
– Кто знает, может, отвращение первой ночи исчезнет, – неуверенно заметила Аделаида. – А если оно сохранится, архиепископ позаботится о вашем разводе. Мы обещаем вам это, сын мой.
– Сделайте еще одно усилие, государь, – умолял Филиппа дядя. – Нельзя же из-за одной неудачной ночи подвергать опасности королевство…
Устами архиепископа говорили мудрость и надежда. Филипп был слишком благоразумным человеком, чтобы не понять этого.
– Да будет так! Я попробую еще раз, – вздохнул он, грустно улыбаясь матери и дяде.
На следующий же день король отправился в монастырь в сопровождении дяди, Этьена де Турне и аббата Гийома.
Внезапный приезд мужчин застал монахинь врасплох. Взметая белые одежды и вуали, сестры, растерянные и покрасневшие от смущения, разлетелись в стороны, словно стая чаек. О том, что может произойти в одной из келий, они тут же догадались, поэтому неудивительно, что обреченные на целомудрие женщины всполошились. В их воображении король, помазанник божий, внезапно превратился в простого мужчину, а это попахивало грехом. Его шаги гулким эхом раздавались под каменными сводами монастыря, вызывая тревогу и… любопытство.
Ингеборга, которую успели предупредить о прибытии короля, покорно ожидала его в своей комнате. Он вошел к ней в сопровождении аббата, и Гийом объяснил, что Филипп явился к ней из лучших побуждений. Ингеборга должна оказать супругу достойный прием. Филиппу же Гийом шепнул, что Ингеборга боится и королю стоило бы быть с ней понежнее…
Вместо ответа Филипп взял аббата за плечи и выставил вон, уверенный, что на этом свидании, которое он, король, воспринимал как поединок, третий лишний…
Время ползло томительно медленно для тех, кто с надеждой ждал в саду исхода не подобающего святой обители дела. Минули полчаса, показавшиеся вечностью, когда дверь наконец открылась. Затаив дыхание, все замерли на месте…
Увы! Государь пребывал в крайнем волнении. По его мертвенно-бледному лицу струился пот, руки дрожали, посиневшие губы плотно сжались. Он в ярости захлопнул за собой дверь, но даже ее грохот не смог заглушить доносившихся из келии рыданий…
Не проронив ни слова, король собирался вскочить на коня, но тут с ним опять случился припадок. Закатив глаза и сотрясаясь в страшных судорогах, Филипп закричал:
– Я бессилен! Бессилен! Ничего не могу сделать! Эта женщина меня заколдовала! Ужас! Ужас! Ужас!
Силы покинули Филиппа Августа, и он потерял сознание.
На следующий день об этом
– Если у короля ничего не вышло, – рассуждали добрые парижане за стаканчиком вина, – значит, у королевы есть какой-то изъян. Может, у нее кожа как у ящерицы… – гадали одни.
– Или рыбья чешуя на животе… – вторили им другие.
– Ну да! – смеялись сплетники. – А может, наш любезный государь, желая лишить королеву девственности, увидел, что с невинностью она рассталась еще в родной Дании…
Это оскорбительное для королевы предположение вскоре было доведено до сведения обретавшихся в Париже датских студентов, что вызвало жестокое побоище на горе святой Женевьевы. Те, кто верил в невинность юной королевы, дрались с теми, кто вообще ни во что не верил. Как ни странно, датский король не откликнулся на эти события и войны Франции не объявил.
Между тем Ингеборга по-прежнему отказывалась покинуть страну. Обливаясь слезами, она клялась, что и в Амьене, и в монастыре она принадлежала своему супругу, однако подробностей описать не могла. Это, впрочем, казалось вполне естественным для молодой неискушенной девушки. Но однажды все выяснилось: Ингеборга хотела оставаться королевой Франции, потому что…
– Я люблю Филиппа! – во всеуслышание заявила она и разрыдалась.
Однако это ничего не изменило. Гийом де Шампань, верный обещанию, которое он дал королю, вынужден был принять меры к расторжению брака.
Пятого ноября он созвал в Компьене собор, куда пригласил прелатов и баронов. Ингеборге велено было предстать перед ними.
Недолго посовещавшись, все сановники единодушно решили, что Ингеборга состояла в родстве с Изабеллой де Эно, первой женой Филиппа Августа, поэтому его второй брак признали кровосмесительным.
Когда же королеве через переводчика объяснили, что брак ее расторгли по причине ее родства с первой женой Филиппа, красавица с громким плачем вскочила на ноги и выкрикнула:
– Плохая Франция! Плохая! Рим! Рим!
Присутствовавший на соборе папский легат побледнел. Он дал согласие на этот развод, полагая, что Ингеборга безропотно подчинится вердикту. Но если она теперь обратится к Папе, Его Святейшество потребует расследования и неприятностей не оберешься!
И в самом деле, все неприятности были еще впереди. Изнурительная борьба между Ингеборгой и Филиппом затянулась на целых двадцать лет.
В тот же вечер Филипп Август по настоянию папского легата приказал отвезти упрямицу в аббатство Сизуин, которое находилось за пределами Франции, на земле, подвластной германскому императору, злейшему врагу короля Дании.
Несчастная Ингеборга провела там несколько лет в страшной нищете, ибо Филиппу Августу недостало великодушия обеспечить ей содержание. Чтобы выжить, она вынуждена была продавать свои платья и на вырученные деньги покупать себе пищу. Разумеется, прими она условия Филиппа Августа, всем ее бедам пришел бы конец, но этого она никогда не сделает! Единственными, кто утешал Ингеборгу в ее горьком одиночестве, были Этьен де Турне и аббат Гийом, которые навещали ее, считая себя повинными в страданиях отвергнутой королевы.