Узурпатор

Уэллс Энгус

— Я должен с тобой поговорить, — Кедрин выпалил это, словно боялся, что она его остановит… или иссякнет его воля? — Об Эстреване. Мы скоро уезжаем… и мне необходимо кое-что сказать, как это ни тяжело.

К своему величайшему удивлению, Уинетт поняла, что знает, о чем он скажет. Она ждала ужаса, тревоги, сомнений… Ничего этого не было. Только покой — словно она вновь оказалась в молельне.

— Да, — тихо произнесла она, — ты прав.

Кедрин сглотнул и неуверенно коснулся повязки на глазах.

— Через несколько дней я должен уехать, — в его голосе смешались

настойчивость и отчаяние, — и не могу больше… эта неопределенность невыносима. Просто скажи: ты поедешь со мной?.. Понимаешь, вокруг меня только тьма, а ты… Ты — как свет. Единственный свет, который я могу видеть. Я не представляю, как жить с этой слепотой, если рядом не будет тебя. Я знаю, ты сделала все, что могла… чтобы исцелить меня. Я не притворяюсь, будто верю, что ты можешь сделать больше… так что… прошу тебя поехать не как целительницу… Просто при одной мысли, что придется расстаться… прямо сейчас… я прихожу в отчаяние. Я больше ни о чем не прошу. Я буду с тобой почтителен, как с любой Сестрой. Мы ни при каких обстоятельствах не будем оставаться наедине. А если все-таки придется, я… — он умолк, облизнул губы и снова ощупал повязку. — Я не стану… говорить того, что ты не желаешь слышать. Я прошу только, чтобы ты сопровождала меня в Эстреван. После этого можешь вернуться сюда, если пожелаешь. Но, Уинетт, я боюсь!

Его голос сорвался, пальцы судорожно затеребили узел повязки. Голубая материя упала на пол. Уинетт встала, чтобы поднять повязку, и Кедрин слепо потянулся, чтобы нащупать ее руку. Когда его пальцы коснулись ее запястья, она не нашла в себе сил отнять ее.

— Я приму все, что ты скажешь, — Кедрин повернулся, словно хотел поглядеть ей в глаза. — Я не обижусь, если ты решишь остаться. И надеюсь, ты простишь меня… за весь этот разговор.

— Разумеется, я тебя прощаю. Да тут и прощать не за что.

Она не смогла удержаться и погладила его по голове. Его волосы — густые, темные и такие мягкие… Кедрин застонал и выпустил руку Сестры — лишь для того, чтобы обнять ее и спрятать лицо у нее на груди. Уинетт закрыла глаза. Слезы были готовы хлынуть потоком. Каким-то чудом сдержавшись, она прижала его к себе.

— Я Сестра, — она с трудом владела своим голосом, — я дала обет безбрачия. Ты сможешь это принять?

Кедрин хотел пробормотать что-то утвердительное, но проглотил все слова, и произнес только:

— Я должен. Я смогу.

— Я ничего не могу предложить тебе… кроме дружбы. Ты сможешь это вынести?

— Это лучше, чем расстаться с тобой.

— Кедрин, выслушай меня…

Она мягко развела его руки, освобождаясь из его объятий, и отступила. Прежде, чем ее ладони легли на лицо юноши, она увидела, как по его щекам текут слезы.

— Я поклялась служить Госпоже. Неважно, что я чувствую как женщина… я не откажусь от своего обета. Я не могу дать тебе то, в чем ты нуждаешься. И я боюсь… что мое согласие принесет тебе только боль. Допустим, я поеду с тобой в Эстреван. А что потом? Если ты захочешь, чтобы я и дальше оставалась с тобой? Я не смогу. У меня здесь обязанности, больница… Поверь, потом разлука

станет гораздо тяжелее. Для тебя… — она глубоко вздохнула. Сердце колотилось, от прежнего спокойствия не осталось и следа. — И для меня.

— Я… — начал было Кедрин… и осекся. Он замер, приоткрыв рот, словно у него перехватило дыхание.

— Что случилось?

Ее охватил страх. На лице Кедрина застыло странное выражение, которое было невозможно описать. Он моргнул, неуверенно поднял руки и крепко прижал ее ладони к своей коже — так, что они прикрыли щеки и виски. Потом его глаза снова раскрылись… и расширились.

— Я вижу, — произнес он с ужасом.

— Что?!

Удары ее сердца, казалось, эхом отдавались в стенах каморки. В ушах стоял звон, и Уинетт показалось, что она ослышалась.

— Я вижу! — Кедрин поднял голову, прижимая ее ладони к своему лицу, словно страшась потерять соприкосновение с ней. — Ты плакала. У тебя волосы растрепаны. Ты выглядишь так, будто своим глазам не веришь.

Она покачала головой.

— Ты качаешь головой. Уинетт, я вижу!

— Кедрин, — она высвободила руки и поднесла к его лицу ладонь, загнув большой палец и мизинец. — Сколько пальцев?

— Три.

Внезапно он застонал, лицо исказила гримаса боли.

— Ушло… — Он стиснул виски кулаками. — О Госпожа… Опять все исчезло!..

Уинетт почувствовала, как по телу пробегает дрожь. Она снова охватила его голову и заглянула в глаза. Лицо Кедрина, еще миг назад сведенное отчаянием, разгладилось, как по волшебству, и он почти шепотом проговорил:

— Это твое прикосновение! Я опять вижу!

— Смотри, — не отрывая руки от его виска, Уинетт освободила другую и сняла сосуд с полки. — Что это?

— Кувшин, — уверенно ответил Кедрин. — Небольшой кувшин из коричневого стекла. На нем запечатанная крышка.

— А теперь? Она убрала руку — и он закусил губу:

— Ничего.

— А теперь? — ее ладонь снова легла ему на висок, и Кедрин улыбнулся.

— Все возвращается. А твоя улыбка — как солнце.

Уинетт поставила сосуд на место и погладила Кедрина по голове.

— Я просила Госпожу указать мне путь, — тихо сказала она. — Уверена, это и есть ответ на мою молитву.

— Твои руки возвращают мне зрение, — проговорил он, благоговейно касаясь ее пальцев, все еще лежащих на его лице.

— Это Госпожа возвращает тебе зрение, — поправила Уинетт. — Мои руки — лишь орудие в Ее руках.

— Значит?..

— Значит, ты снова станешь видеть! Возможно, не сразу, но со временем… с помощью мудрости Эстревана…

Кедрин спрятал лицо в ее теплых ладонях и прижался к ним губами. Глядя на него, Уинетт почувствовала, что улыбается. Она поняла, что делать. Это был ответ, которого она ждала.

— Я поеду с тобой, — произнесла она.

Кедрин засмеялся, встал и, забыв обо всем на свете, прижал ее к себе. Радость, сияющая на его лице, передалась и ей. Ладони Уинетт все еще лежали на его щеках, когда он наклонился и коснулся губами ее губ — а потом закрыл глаза. Больше его ничто не беспокоило. Надежда возродилась.