Узор твоих снов
Шрифт:
Лариса улыбнулась и отложила снимок. А вот и свадебные фотографии родителей…
– Я так гордилась Оленькой, когда она в институт в Москве поступила! А поначалу переживала, когда она из нашего городка в столицу решила податься… – погрузилась в воспоминания бабушка, взяв из стопки фотографий ту, на которой держала маленькую Олю на руках.
– Бедное дитя… Я так боялась, что не смогу дать ей достойную жизнь, сиротке моей, но, видно, господь все же помог. Вырастила Ольгу, учиться отправила и замуж за хорошего парня выдала.
– Сиротке? – удивилась Лариса, зацепившись из всех бабушкиных причитаний за одно слово. – Ведь у нее была ты!
– Д-да, так… – смутилась старушка, словно проговорилась о чем-то недозволенном. Отложив снимок,
– Не опаздываю! Ба, ты мне про деда практически ничего не рассказывала, как вы с ним познакомились. И почему он так рано умер. И как ты маму одна растила.
– Тяжело было, вот так и растила, – хмуро отозвалась бабушка, посуровев. И, сняв очки, собрала фотографии обратно в пакет. Потом, помолчав, словно принимая какое-то важное решение, созналась: – Ольга-то ведь мне не родная… Вернее, кровь-то родная, но не я ейная мать. Я только ее вырастила и воспитала, но не родила.
Лариса, мысленно ахнув, затаила дыхание в ожидании бабушкиного рассказа, боясь, что та, проговорившись, на этом и закроет тему.
– Я долго эту тайну хранила, не говорила твоей матери. А потом, когда она уже взрослая стала, когда у нее собственные дети родились, рассказала. Боялась, что она плохо примет то, что не я ее родила, да нет, будто ничего не изменилось. Сказала Оленька, что я для нее была мамой, мамой и останусь, вот так…
На глазах старушки показались слезы, и она аккуратно промокнула их платочком.
– Ольга – дочь моей младшей сестры Антонины. А мне племянницей родной приходится. Твой дед Иван был изначально женат на Тонечке. Непонятная история вышла с их свадьбой… У меня подруга была – Лида. Вот с ней Иван и встречался. Любовь у них была сильная, свадьбу играть собирались, все готово уже, полдеревни пригласили… А Тоня в Ивана влюблена была. Сколько раз я ее заставала в слезах, утешала и ругала, да как исцелить разбитое девичье сердце? Тонечка совсем молоденькая – лет семнадцати, для нее Иван был первой и единственной любовью. Никакие доводы не помогали. Страдала сильно, когда узнала, что Иван на Лиде женится.
Бабушка сделала паузу. Взяв чайник, налила чаю себе и Ларисе и снова пододвинула внучке блюдо с пирожками:
– Кушай, ангел мой. Для тебя ведь пекла.
Лариса, хоть уже и была сыта, послушно взяла пирожок, лишь бы бабушка не отвлекалась на уговоры и продолжала рассказывать.
– А потом, незадолго до свадьбы, между Иваном и Лидой произошла какая-то крупная ссора. Они размолвились, и Иван неожиданно для всех женился на Тоне. Я думала, что со злости, чтобы досадить Лиде, заставить страдать. Все никак не могла поверить, что Иван разлюбил Лидку и вдруг полюбил Тонечку. Ан нет, любил-то Иван Тоню… О Лиде совсем забыл, словно и не было ее вовсе. А на Тонечку надышаться не мог, только ею и жил…
Бабушка горестно вздохнула, видимо, ворошить старое было очень тяжело.
– После свадьбы Иван с Тоней уехали из деревни – подальше от сплетен и пустых разговоров. Обжились в городе. Ваня работу нашел, а от завода ему эту квартиру дали. Дом построили специально для молодых специалистов. Тоня уже Олечку ждала, так что квартира стала для них большим счастьем. Жить бы им да радоваться… Горе, горе… Тонечка в родах умерла. Ох и мучилась, бедная, никак разродиться не могла. Я тоже в город переехала – хотела, как Иван, устроиться на завод. В деревне-то что делать молодой девчонке? Да еще думала сестричке первое время после родов помочь. Она ведь сама-то еще почти ребенком была! Да не судьба… Тоня незадолго до родов сама не своя стала, будто чувствовала свой конец. Плакала часто, боялась чего-то… Иван потом проговорился, что во сне она стала бормотать, будто ей страхи какие виделись. Боялась, видимо, родов-то… Видимо, чувствовала смерть свою. Ох, она и мучилась, бедняжечка, когда рожала. От боли даже помешалась немного, бредила. Себя чуть цепочкой не задушила, на которой украшение носила. Мне это акушерка
Лариса, потрясенная, молчала. И только потом, после долгой паузы, спросила:
– Ба, а что стало с той девушкой, которую мой дед перед самой свадьбой бросил?
– С Лидой? Не знаю. Пропала куда-то. Кто-то говорил, что видел ее… Я из деревни вслед за Тоней и Иваном уехала и приезжала туда потом считаное количество раз – на похороны матери, да потом – на отцовы. Тонечку тоже на деревенском кладбище похоронили. И Ваню. Лиду я не видела и ничего о ней больше не слышала.
Бабушка тяжело вздохнула и, бросив взгляд на настенные часы, всполошилась:
– Ба-атюшки! Лариска, опоздаешь ведь! Мне потом переживать, а ну-ка на автобус не успеешь. Заболтала я тебя, старая… Давай-ка быстренько! А я пока тебе пирожков в дорогу заверну.
Лариса на автобус успела, хоть и примчалась на автовокзал почти перед самым его отправлением. Ей повезло с соседкой по месту: пожилая женщина, поставив себе на колени перевязанную вместо крышки платком корзинку, мирно сложила на ней руки и уснула. Лара же спать не могла. Глядя в окно на унылый ноябрьский пейзаж, она слово за словом восстанавливала в памяти бабушкин рассказ, чтобы потом, когда она будет пересказывать все Инге, не упустить ни одной детали. «Я уже еду домой. Есть что рассказать», – на подъезде к Москве отправила она сестре Вадима сообщение на мобильный. И получила ответ: «Могу заехать к тебе сегодня, позвони». – «Ок», – отписала она Инге. Какой бы уставшей она себя ни чувствовала, лучше отдать Инге дневник сегодня.
XIX
После работы Майя поехала в их с Ларисой любимый бар. Она заняла свободный столик и в ожидании подруги заказала слабоалкогольный коктейль. Задумчиво потягивая через соломинку напиток, она, пока не пришла Лариса, пыталась привести в порядок свои мысли и справиться с грустью. Прикуривая от зажженной свечки, Майя в сердцах выругалась, раздосадованная на себя и за хаос в душе, и за так неожиданно вспыхнувшие эмоции. Как у нее, такой циничной, расчетливой, «непробиваемой», могли возникнуть чувства? Недоразумение какое-то…
Плохо было оттого, что она словно попала в ловушку, столкнувшись с противоречиями собственных убеждений и так неожиданно вспыхнувших чувств. Ими бы и поделиться с близкой подругой, чтобы немного выпустить их из души, да, с другой стороны, обнажить их – значит признать, что все то, на чем строилась ее жизнь, не более чем мишура, фальшивка. Майя бы скорей признала, что фальшивка и недоразумение – ее новые чувства. Она не сможет принести им в жертву зазубренные до автоматизма правила.
А эмоции кипят, близятся к критической температуре, грозя в скором времени рвануть и разнести в клочья все то устоявшееся, монолитное, привычное, на чем, как на трех китах, строилась ее жизнь. Погасить их, убить, охладить – верное решение, пусть и сложно выполнимое. Но так ли ей хочется душить на корню едва только зародившиеся чувства, которые она не испытывала так давно, что, казалось, и не было в ее жизни ничего подобного?