Узник (сборник)

Маринин Эрнест Хаимович

– Моя фамилия – Дедичев. Показать паспорт?

– Не надо. Я знаю, что вы – Дементьев. Вас узнал доктор Левин. Он бывал у покойного Митрофана Сергеевича, видел вас и запомнил, Юра. Простите, Юрий Петрович.

Дедичев пристроился на высокой табуретке, наклонил голову набок и посмотрел на Саврасова как-то сбоку и снизу.

– Ладно, допустим, Дементьев. И что? Что нужно вам от Дементьева? Дементьевскую мазь?

– Мазь? – Саврасов задумался. – Мазь, конечно, хорошо б было. Дементьевская мазь – это вещь.

– Мазь, значит… – Дедичев перевел дух и зло усмехнулся. – Не будет

вам мази! До чего ж дед в людях понимал! Говорил: первым делом будут мазь выдуривать. Не дам! Семейный секрет. Вот так.

Саврасов прищурился, глубоко затянулся и положил сигарету на край пепельницы. Охватил сцепленными пальцами колено, тоже вздохнул – и ответил очень спокойно:

– Собственно, о мази заговорили вы, а не я. Мазь – дело десятое. Дадите – спасибо, не дадите – бог с ней…

И сделал паузу.

– А если не мазь, так что вам нужно?

– Да вы ведь поняли уже… – Саврасов вдруг ощутил тяжкую усталость. С самого начала знал – не получится. Не хотел унизительного и бесплодного спора. И Левину сразу сказал: «Не пойду». Тамара вмешалась. Ортодоксальная добросовестная Тамара. Права, конечно: дело важнее гордости.

Он пожевал губами и сказал наконец:

– Юрий Петрович. Я пришел предложить вам работу. У нас в клинике. Хватит цирка. Нужно людей лечить.

Дедичев посмотрел на него с сожалением и покачал головой.

– Не спешите, Юра. Выслушайте. Вы – психокинетик прирожденный. Наследственный. И редкостно сильный. Очевидно, Митрофан Сергеевич учил вас?

– Учил. – Дедичев коротко вздохнул.

– А отец ваш, мне говорили, не имел дара…

– Да, – сухо отозвался Дедичев.

– Видимо, психокинетические способности определяет какой-то редкостный рецессивный ген… Вы не женаты еще? Вам надо будет очень тщательно подбирать себе жену…

– С ума сошли! Я что – бугай племенной?

– Нет. Вы – носитель редчайшей наследственности… Но это все так, к слову. Почему вы не занялись целительством?

Дедичев снова вздохнул. Вскочил с табуретки, нервно заходил по комнате. Потом резко остановился:

– Слушайте, доктор… А почему я должен перед вами отчитываться?

– Не передо мной. Перед больными. Значит, перед совестью.

– Перед совестью? – он криво улыбнулся. – Потому и не лечу! Эх, да что вы знаете о целительстве?

– Кое-что знаю. Мало, конечно. Но людей лечу. Клиника у меня на сорок коек. Плюс амбулаторные больные…

– А я знаю о целительстве все! Я сигналы больных органов выучил раньше, чем буквы! И сейчас – на арену выхожу, а руки сами ловят: сердце, сосуды, носоглотки бесконечные… циррозы, склерозы, язвы… опухоли… Но это – одна сторона. А другая…

Он резко сжал зубы и замолчал. Саврасов ощутил: что-то произошло. Что-то изменилось, и запальчивая речь Дедичева – это не контратака, а, похоже, крик о помощи. Он почуял это раньше, чем понял, и мгновенно отреагировал.

– Говорите, Юра, – сказал он мягко. – Кажется, я невольно задел вас за живое. Даже если не примете мое предложение – хоть выговоритесь. Об этом ведь не с каждым поговоришь?…

– Да уж! – усмехнулся Юрий. – Так вот, о другой стороне. Скажем, у вас слева вверху – золотая пломба. В шестом, пожалуй, зубе – так?

– Прощупали?

– Прощупал.

Сигнал золота я тоже знаю с детства. – Он снова сел на табуретку, сцепил пальцы, как раньше Саврасов (только у него сверху оказался большой палец левой руки. «Нет корреляции», – подумал Саврасов), и заговорил ровным тоном. – Целительство – это еще и деньги. Бешеные заработки. Не знаю уж, сколько золота было у деда. Не интересовался. Жили в достатке: урожай, нет ли – а в доме всего вдоволь. Не роскошествовали, цену деньгам знали, все работали, и дед тоже – в саду, в огороде там… А только святее слова, чем «золото», в семье не было. Что ж, люди ради здоровья все отдадут – и отдавали! Голыми уходили, но здоровыми… Дома одно, а в школе другое. И в книжках другое. Кино, телевизор – там по-разному. Артист говорит, что положено, а по лицу видно: врет. Не чувствует он так, не думает. А в книжке нет человека лживого, там – мысли и чувства чистые. В хороших, конечно, книжках. И я им верил больше, вот как… Потому и ушел.

Саврасов медленно кивнул.

– А вы меня зовете лечить людей. Бросьте… Знаю, что скажете: в больнице, мол, честно, мы – не знахари, у нас бесплатно – ведь хотели это сказать?

Саврасов неловко пожал плечами, а потом кивнул.

– И хорошо, что не сказали. Брехни не люблю. Берете ведь, все берете…

Саврасов вскочил и заорал:

– Слушай, ты, сопляк!

Дедичев приподнял голову и с интересом поглядел на него:

– Что ж вы горячитесь, доктор? Конечно, вы – честный человек, букет цветов или коньяку бутылка – это не взятка. Вам бы посмеяться надо мной, глупым и обозленным, а вы сердитесь, а?… Эх, доктор! Берут, сволочи, за спиной у вас, честных. Вы лечите, а они мошну набивают.

Саврасов сдержался. Снова опустился в кресло, вытащил сигареты. Нервно закурил. «Как грязно все, о чем он говорит… Кто возьмет? Подьячий Коля? Левин? Рябухин? Иван Яковлевич? Викторов? – И осекся. – Викторов… Викторов мог бы…»

– А нянечек у вас хватает? Сестер? Нет, конечно. Значит, приплачивают им больные, чтобы все успели, чтоб поработали сверхурочно… А кто к вам на осмотр направляет? Кто в очередь записывает? Карточки ведет? – безжалостно продолжал Дедичев.

«Карточки. Лидия Михайловна. Очаровательная. Моложавая. В белоснежном халате. С золотой коронкой. С теплыми, обаятельными бегающими глазами… – Саврасов поморщился. – При чем тут все это? Я – врач. Мое дело – лечить… Э, стоп, Анатоль Максимыч! Если тебе, честному, нет дела – кому ж тогда есть дело?…»

– Что ж, – сказал Саврасов хрипло и откашлялся. – Больно бьете. И, похоже, со знанием дела. Откуда, кстати?

– Откуда? Из личного опыта, – усмехнулся Дедичев. – Я ведь начинал оберманом, верхним, значит, у акробатов Савицких. Ну, перелом неудачный, месяц в больнице. Заживлял, конечно, последнюю неделю уже со здоровой ногой в гипсе лежал… Ну и насмотрелся.

Саврасов раздавил в пепельнице сигарету. Помолчал – считал до десяти. Наконец сказал:

– А все-таки мы лечим. Безнадежные уходят от нас здоровыми. Может быть, вся мерзость, о которой вы говорили, – правда. Но мы лечим.