Узник Неба
Шрифт:
— Наверное, вы пишете что-то невероятно увлекательное, — подал я голос.
— Я работаю над циклом статей о проклятых писателях Барселоны, — объяснил он. — Вы помните некоего Хулиана Каракса, автора, которого вы мне давным-давно порекомендовали в букинистическом магазине?
— Конечно, — ответил я.
— Я начал выяснять подробности его биографии, и оказалось, что история Каракса совершенно невероятна. Вы знали, например, что много лет загадочный демонический персонаж по всему свету гонялся за книгами Каракса, чтобы их сжечь?
— Что вы говорите? — притворно удивился я.
— Любопытнейший случай.
— Вам следовало бы написать книгу, — предложил я. — Тайная история Барселоны, иллюстрированная биографиями проклятых и официально запрещенных писателей.
Профессор задумался, явно заинтересованный:
— Подобная мысль уже приходила мне в голову, но у меня столько работы в газетах и в университете…
— Если такую книгу не напишете вы, то ее не напишет никто…
— Пожалуй, если махнуть на все рукой, я это сделаю. Не представляю, где я возьму время, но…
— «Семпере и сыновья» с готовностью предоставят вам свои библиографические фонды и помощь, когда пожелаете.
— Буду иметь это в виду. Ну что? Пойдемте перекусим?
Профессор Альбукерке завершил в тот день свои ученые занятия, и мы отправились в «Каса Леопольдо». Ожидание прибытия бычьих хвостов, блюда дня, нам скрасили хорошее вино и вяленый хамон серрано.
— А как поживает наш любезный друг Фермин? Пару недель назад, когда я видел его в «Кан льюис», он выглядел не очень веселым.
— Именно о нем я и хотел с вами поговорить. Но вопрос настолько щекотливый, что я вынужден предупредить, что все сказанное должно остаться строго между нами.
— Само собой. Чем я могу помочь?
Я описал ситуацию как можно лаконичнее, стараясь избегать неприятных и ненужных подробностей. Профессор почувствовал, что в изложенной ему истории очень многое вынесено за скобки, но проявил образцовую деликатность, что, несомненно, делало ему честь.
— Проверим, правильно ли я вас понял, — промолвил он. — Фермин не может легально пользоваться своим именем, поскольку двадцать лет назад его объявили мертвым, а следовательно, в глазах государства такой человек не существует.
— Правильно.
— Но, судя по тому, что вы рассказали, это аннулированное имя тоже фиктивное. Фермин выдумал его во время войны, чтобы спасти себе жизнь.
— Верно.
— И вот тут я теряюсь. Помогите мне, Даниель. Если Фермин однажды проявил чудеса ловкости, добыв фальшивое удостоверение личности, почему он не может теперь пустить в ход другое, чтобы жениться?
— По двум причинам, профессор. Первая — сугубо практическая. Не важно, каким именем решит воспользоваться Фермин, нынешним или еще одним вымышленным, у него в любом случае не будет действительного удостоверения личности. Поэтому какое бы имя ни стояло в документе, танцевать все равно придется от печки.
— Но он, я полагаю, предпочитает оставаться Фермином.
— Точно. И это вторая причина, она не имеет прикладного значения и носит скорее этический характер и потому намного важнее. Фермин желал бы остаться Фермином, поскольку это именно тот мужчина, кого полюбила Бернарда, кого мы знаем и считаем другом и кем он сам хочет быть. Человек, которым он некогда являлся, не существует для него уже много лет. Старую кожу он сбросил и похоронил
Профессор Альбукерке подумал и кивнул.
— Логично, — подытожил он.
— Следовательно, вы считаете задачу выполнимой, профессор?
— Пожалуй, это донкихотская миссия, каких мало, — дал оценку профессор. — Как наделить зачахшего дона Фермина Ламанчского родословной и комплектом фальсифицированных бумаг для бракосочетания с его возлюбленной Бернардой Тобосской, которые выглядели бы законными в глазах Господа и Гражданского регистра?
— Я размышлял на эту тему и почитал юридические справочники, — признался я. — Первоначальным удостоверением личности человека в нашей стране служит свидетельство о рождении, которое, если разобраться, представляет собой довольно простой документ.
Профессор поднял брови:
— Вы намекаете на весьма деликатные материи. Не говоря уж о том, что это преступление, причем нешуточное.
— Вернее, беспрецедентное, по крайней мере в анналах судебной практики оно не зафиксировано. Я проверял.
— Пожалуйста, продолжайте, вы меня заинтриговали.
— Предположим, что некто имеет доступ в помещения Гражданского регистра и в состоянии, скажем, спрятать свидетельство о рождении в архивах… Не станет ли оно достаточным основанием для установления личности любой персоны?
Профессор тряхнул головой.
— Для новорожденного — вполне возможно. Но если в теореме речь идет о взрослом человеке, потребуется полный перечень документов, подтверждающих подлинность биографии. Допустим, у вас гипотетически есть доступ в архивы. Откуда вы возьмете все необходимые документы?
— Положим, есть способ создать ряд правдоподобных факсимильных копий. Как вы считаете, план осуществим?
Профессор тщательно проанализировал условия задачи.
— Основной риск заключается в том, что кто-то способен обнаружить подлог и пожелает предать его гласности. Но в данном случае, учитывая кончину враждебной стороны, которая могла бы забить в набат по поводу несостоятельности документов, проблема сводится к двум пунктам. Во-первых, как пробраться в архив и пристроить в хранилище фальшивое, но основательное и безупречное досье. И во-вторых, как создать полный комплект документов, необходимых для легализации личности. Я имею в виду бумаги всех видов, от приходской метрики и свидетельства о крещении до удостоверений и сертификатов…
— Относительно пункта первого: насколько я понял, вы в настоящий момент пишете цикл очерков о прелестях законодательной системы в Испании по поручению Депутации, дабы увековечить сей институт. Я провел небольшое исследование и выяснил, что во время войны некоторые архивы Гражданского регистра пострадали от бомбардировок. И это значит, что сотни и тысячи личных дел пришлось восстанавливать в грубой спешке. Я не специалист, но осмелюсь предположить, что это приоткрывает небольшую лазейку, которой вполне может воспользоваться человек, обладающий информацией, связями и четким планом действий…