Узник Гуантанамо
Шрифт:
Три утра подряд Артема водили на беседу к агенту Смиту, каждый день Тарасов упорно молчал и с каждым днем фэбээровец становился злее и дерганее. О латиносах, которые собирались устроить русскому пресс-хату по-американски, в результате чего жестоко пострадали, не вспомнили. Похоже, латиносы тут шли в качестве расходного материала.
И свободная пресса не заставила себя ждать. Когда утром жмурящегося на солнце Артема выводили через разгороженный пластиковыми щитами дворик к машине, из-под пальм, как по команде, побежали мужчины и женщины с видеокамерами и микрофонами. Конвоиры остановились. Вертухаи в синих рубашках с нашивками окружили зэка, а журналисты уже орали на разные голоса: «Господин Тарасов, готовите ли вы заявление?»,
Скрывая раздражение, Артем без всякого выражения смотрел прямо перед собой.
Журналюги переменили тон: «Он не хочет отвечать на вопросы… Что вы скрываете, господин Тарасов?», «Господин Тарасов отказывается от комментариев… Может быть, он боится сказать лишнего и тем усугубить свое положение?..».
Слава богу, вертухаи, выдержав заключенного на солнышке ровно столько, сколько положено для фальшиво-случайного общения с прессой, потащили Артема в микроавтобус.
Клонило в сон. Пальмы шелестели над бетонной лентой шоссе. Майор Тарасов не знал, что в тот же день и тот же час в уютном подмосковном Павшино состоялась приватная беседа двух важных господ.
– Вы говорите «дело Тарасова»… Но это выдумка американских пропагандистов! Да, ваш офицер пропал – это же несомненный факт. Только где гарантия, что человек, которого американцы успешно выдают за Тарасова, действительно тот самый пропавший офицер?!
– Официальных контактов с американской стороной у меня не было…
– Да, и у меня, генерал, тоже! Выходит, сейчас мы говорим не о фактах, а о том, как факты отражаются в кривом зеркале американской пропаганды!
Ларичев покачал головой: важный товарищ из кремлевского пресс-центра подтверждал его худшие подозрения.
– А если мне будет нечего добавить к лживым сообщениям массмедиа, то и заговаривать с Президентом об этом деле я не стану, – вел свою линию кремлевский чин.
Увидев на лице генерала что-то похожее на выражение отчаяния, пропагандист смягчился:
– Вы ведь контрразведчик, бывалый человек – поймите: лес рубят – щепки летят! Сразу после вашего звонка я запросил статистику. Так вот, за истекший, слава богу, год по Вооруженным силам пропало сто двенадцать человек, семьдесят два рядовых и сержанта, четырнадцать прапорщиков, из них один старший прапорщик… И двадцать шесть офицеров, из них девять старших офицеров; генералы в том году, кажется, не пропадали. Статистика ужасает, правда? Но из рядовых и сержантов шестьдесят дезертировали, из прапорщиков десятеро, в том числе старший прапорщик, скрылись от военного правосудия, старшие офицеры пострадали из-за своей параллельной предпринимательской деятельности… Вам скучно слушать, генерал? Вывод прост: за год никого не похитили американцы, хотя среди офицеров из списка были персоны и поважнее вашего Тарасова… Дело Гальдина помните? Ну, того полковника, который с новосибирскими бандитами торговал стратегическим ванадием? Вот его действительно выкрали и казнили его же партнеры по бизнесу – между нами говоря, в полном согласии с правильными понятиями…
– Он исчез в Новороссийске…
– Так, может, ваш Тарасов выпил лишнего и утонул в море, а?
Ларичев сжал губы.
Кремлевский чин поморщился: этот разговор становился для него уже неудобным.
– Хорошо, я понимаю ваше беспокойство и сделаю все, что могу. Я включу историю с майором Тарасовым в еженедельный пресс-релиз для Президента и подчеркну эту строку желтым маркером как «важное».
– А красным маркером можно? – приподнимаясь, спросил с иронией генерал.
– Нет-нет, красным никак нельзя! – не поняв шутки, отрицательно повел головой пропагандист. – Этот цвет для дел «особой важности»…
Артема оставили в покое на двое суток. Потом явился адвокат и заявил равнодушно:
– Сотрудничество с вами невозможно по-прежнему, верно?.. Господин Тарасов, как я предполагал, ваше дело изъято из федерального судопроизводства и передано военным. Вы признаны террористом, военным преступником, причинившим серьезный вред гражданам США… В моих услугах вы больше не нуждаетесь…
Едва адвокат вышел, как в помещение ступил рослый негр в форме лейтенанта морской пехоты.
– Идем! – бросил он, глядя на Артема сверху вниз. – Талибы тебя заждались. Они любят белых мальчиков…
С последними словами морпех, наслышанный о привычках русского спецназовца, с неожиданной ловкостью отступил на два шага, продолжая ухмыляться.
Тарасов не оскорбился: он усмехнулся в ответ и проговорил:
– Передай своим талибам, мальчик, что это не меня с ними запрут – это их со мной запрут!..
Выводили Артема на рассвете, по-тихому, и лишних людей, вроде журналистов, в окрестностях не наблюдалось. В Гуантанамо заключенного под усиленным конвоем доставил транспортный борт, доверху загруженный амуницией. Тарасова усадили в конец грузового отсека, вдавив между пахнущими свежей краской брезентовыми тюками. Две пары наручников – на лодыжках и на запястьях, – и две пары вооруженных короткими автоматами конвойных доказывали серьезность американских намерений. Сигареты у Тарасова отобрали еще в камере, и теперь он каждую минуту мстительно сплевывал в угол. Конвойные угрюмо отводили глаза.
Потом была ночь и болтанка над Кубой – самолет делал широкий разворот над водой. Зажглись дежурные лампы. Борт пошел на снижение.
– У тебя начинается хреновое время, парень! – процедил сквозь зубы один из конвойных, поднимая Артема за плечи.
– Shit happens! [32]– отозвался Тарасов.
Борт покатился по взлетной полосе. За иллюминатором мелькнули отдаленные постройки военной базы с пестрой капелькой повисшего звездно-полосатого флага, сакраментальные сторожевые вышки, гроздья прожекторов. За круглым валом из колючей проволоки были видны фигуры в ярко-красной униформе. Это местные зэки – талибы и прочие непутевые дети мятежного Юга, – их додумались наряжать в красное, чтобы были заметны при побеге. Хотя бежать тут особо некуда – море и напрочь забывший о своем славном социалистическом прошлом бывший Остров Свободы…
32
Игра слов, означающая «бывает», «такова жизнь» (англ.).
Влажный и теплый климат Гуантанамо дурно влиял на заключенных: выглядели талибы скверно. Небритые, опухшие, со свежими синяками и царапинами на мрачных мордах, они напоминали российскую босоту-первоходок, – ну, или московских нелегальных мигрантов. И манеры у них были соответственные. Когда Артема в сопровождении двух морпехов-конвойных ввели в низкий барак с двухъярусными койками, навстречу хлестнула разноголосая ругань. Выбежал на середину губастый карлик с всклокоченными курчавыми волосами и принялся кривляться, подпрыгивая и размахивая руками. Один из конвойных досадливо отпихнул малыша дубинкой и указал Тарасову на пустующее место в первом ярусе.
– Ахмед-старший, он тебе все объяснит, – бросил морпех.
Когда конвой убрался, под общий неодобрительный гул к новичку подошел, помахивая гранатовыми четками, тот самый Ахмед. Смотрел он недружелюбно, даже угрожающе.
– Тот самый русский? Мне о тебе говорили, – шепелявя, на хреновом английском сказал Ахмед. – Ты воевал в Афганистане?
– Нет, по возрасту не вышел, – ответил Артем. – А вообще хотел бы…
– Почему? – вскинул густые брови Ахмед.
– Воздух там, говорят, хороший…