Ужас
Шрифт:
– Замолчи... тебе говорят, сволочь паршивая!.. Убью!!
Доктор трясся в его руках, как будто голова его отрывалась от тела, и беспомощно лепетал:
– Я п... поним... маю... п... пустите... я ни-ч-че-го...
VI
Еще с вечера невидимая и неслышимая, ползущая тайно, из уст в уста, пошла во все стороны тяжелая молва о злодеянии. Было совсем глухо и тихо, но в этой мертвой тишине отчаянный крик, казалось, летел от человека к человеку, и в душах становилось больно, страшно, и тяжелое, кошмарное рождалось возмущение. Оно таилось в глубине и как будто уходило все глубже и глубже,
Сами убили да сами и суд вели, заговорил тяжелый, глухой голос, и в его шепоте стало нарастать что-то огромное, общее, грозное, как надвигающаяся туча.
Оно росло с сокрушающей силой и стремительной быстротой. И в своем стихийном движении увлекало за собой все потаенное, задавленное, вековую обиду. Казалось, тень маленькой замученной женщины, в детских черных чулках с наивными голубыми подвязками, воплотила вдруг в себе что-то общее, светлое, молодое, милое, бесконечно и безнадежно задавленное и убитое. Не хотелось верить, не хотелось жить, и ноги сами собой шли в ту сторону, как на зов погибающего голоса, сами собой принимали грозное и отчаянное выражение.
Когда рано утром десятские вынесли некрашеный гроб на улицу, огромная, точно в черном омуте крутящаяся толпа уже запрудила всю улицу. Она молча расступалась перед медленно плывущим по воздуху желтым ящиком. Никто не знал, что надо делать, и мучительно всматривался в желтую крышку, под которой, казалось, затаилось напряженное, молчаливое отчаяние. Было тихо, но где-то сзади, вдали, уже глухо и тяжело ворочался какой-то мерный, нарастающий подземный гул.
Белое небо уже стало прозрачным, и иней призрачно белел на крышах, на земле, на заборах. Одинокая звезда на востоке бледнела тонко и печально. Черная толпа, медленно свивая черные кольца, тронулась и поползла за гробом по тихой длинной улице. Было так чисто, прозрачно и изящно вверху, в небе, и так беспокойно-грубо внизу, на черной земле! Гроб быстро донесли до церкви и медленно стали заворачивать к погосту.
Кто-то пронзительно и настойчиво закричал. Иволгин, без шапки, седой и дикий, бежал за гробом и, махая костлявыми руками, кричал:
– Стой, стой!..
Гроб как будто сам собою остановился и нерешительно закачался на месте. Иволгин добежал. Седые пучки его волос торчали во все стороны, и старые глаза его пучились над искривленным ртом.
– Куда?!
– закричал он, задыхаясь и хватаясь за гроб.
– Назад!.. Убили и концы в воду?!.. Врете, мерзавцы!.. Назад!.. Это мы еще посмотрим, как...
Толпа глухо загудела, и похоже было гудение на растущий прибой.
– Господин Иволгин, за эти слова вы и ответить можете... очень просто!
– угрожающе закричал урядник и протиснулся между ним и гробом.
– Неси, ребята, неси!..
Иволгин машинально ухватился за его руку и судорожно шевелил трясущимися губами, дико пуча обезумевшие глаза.
– Да вы меня не хватайте!
– с силой выдернул у него руку урядник, и голос его
Но Иволгин так же молча и машинально ловил его за локоть и, как будто молча, бормотал что-то судорожно, по-рыбьи открывая и закрывая рот.
– Пустите!
– с бешенством крикнул урядник.
– Они убили... сами убили...
– наконец пробормотал Иволгин, - а вам... грех... ведь вы знаете...
– Что я знаю?
– странно, как будто озлобясь на что-то, преувеличенно дерзко закричал урядник.
– Чего там... Ваше дело?.. Десятский, бери его!..
Русый и бледный мужик робко взял Иволгина за руку.
– Братцы, что ж это такое?
– прокричал кто-то в толпе с скорбным недоумением.
– Пусти, чего хватаешься!.. Убивцы!.. Робята, не давай хоронить... Прокурора... А-а... Не давай!
– нестройно и негромко закричали голоса, и вдруг двинулось, отлило и опять подалось вперед.
Урядник закричал что-то изо всех сил, но только дикой нотой вошел в хаос ревущих голосов. Гроб порывисто закачался и быстро опустился вниз, на дно толпы.
VII
На другой день, к полудню, вызванные по телеграмме, данной со станции железной дороги, приехали исправник и становой.
Вся деревня с утра гудела и дрожала. Гроб одиноко стоял в церкви, и на его желтой крышке мутно отсвечивало солнце.
Толстый исправник грузно и властно слез с брички и негромко, но твердо и коротко буркнул становому:
– Ипполит Ипполитович, распорядитесь, чтобы понятых и чтоб сейчас же закопать.
А сам короткими и твердыми шагами пошел к церкви. Вся паперть и весь церковный двор был покрыт черной молчаливой толпой. Прошли десятские, прошли становой и урядник. Слышно было, как гулко и нестройно топотали их ноги по каменному полу церкви. Потом они опять вышли, и желтая крышка гроба показалась в черной дыре дверей и закачалась в воздухе, высоко над толпой.
– Живо поворачивайся!
– торопливо и властно говорил исправник, угрюмо и зорко кося глазами по сторонам.
Молча, как автомат, толпа сдвинулась и насела на паперть. Гроб встал.
– Расходись!
– выступая вперед, крикнул исправник.
– Как это - расходись?! Убили, да и расходись... ловко!
– ответил кто-то из толпы.
Иволгин, седой и аккуратный, с беленьким крестиком на серой шинели, вежливо и решительно выступил навстречу исправнику.
– Позвольте, сдержанно и тихо начал он, близко нагибаясь к исправнику, - раз голос народа указывает на...
– Что-с?
– быстро поворачивая голову к нему, спросил исправник и гневно нахмурился.
– Я говорю, что убийцы нам всем известны... нельзя допустить, чтобы то ужасное дело...
Исправник коротко и неверно взглянул ему в глаза и сейчас же отворотился.
– Позвольте... Это не ваше дело!.. Кто вы такой?.. Потрудитесь удалиться.
Он мягко, но решительно отстранил стоявшего на дороге Иволгина.
– Осторожней!
– вдруг бешено и страшно крикнул Иволгин, с силой отшвыривая его руку прочь.
Исправник съежился и внезапно побледнел.
– Потише, потише, вы...
– чуть слышно и не глядя на Иволгина, пробормотал он.
– Неси, ребята...